Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Также упоминается лишенное зависти созерцание рта другого человека, который только что нечто съел и медленно жует, своего рода вуайеризм, объект которого – рот.
В воссозданной Марголиным сцене борьбы за хлеб проступает момент утраты самообладания, в других местах также именуемой эксцентрикой или исступлением:
«Иван Александрович! Будешь хлеб отдавать?»
А он, побледнев, но решительно и бесповоротно: «Нет-с!.. Я никак не могу хлеба отдавать… никак не могу…»
Я, не долго думая, взял его пайку. Но он схватил ее мгновенно со своей стороны, и схватил крепко. Мы оба стали рвать хлеб из рук друг друга. <…>
Я почувствовал, что эта несчастная пайка превращается в бесформенный мякиш, крошится и гибнет в наших руках, но Иван Александрович, с исступленным лицом, молча, ни слова не произнося, всеми десятью пальцами впился в нее. Вдруг я почувствовал его немое отчаяние и отступился от хлеба. Я был вне себя от злобы, и я осрамил его пред всем бараком – назвал его вором и разными поносными словами, даже Иудушкой Головлевым [327] .
<…> Я меньше был бы строг к бедному Ивану Александровичу, если бы знал, что он тогда уже умирал, уже дошел до той крайней черты, когда люди уже не владеют собой при виде хлеба (М II).
327
Иудушка Головлев – персонаж романа Михаила Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» (1875–1880), воплощение алчности.
Нехватка хлеба – признак надвигающегося или уже наступившего голода. Нельзя сказать с уверенностью, знали ли лагерники о голодоморе, унесшем миллионы жизней на Украине, но о голоде в осажденном немцами Ленинграде они знали точно. Первый сын Гинзбург погиб в блокаду. Весть об этом она получила в лагере.
Хотя фотографии погибших от голода узников ГУЛАГа недоступны (если такие снимки вообще существуют), на демонстрируемых в любом репортаже о годах блокады кадрах кинохроники запечатлен вывоз завернутых в ткань трупов на импровизированных деревянных тележках [328] .
328
Главный литературный текст о блокаде – «Записки блокадного человека» Лидии Гинзбург.
В отличие от истории с голодовкой Герлинг-Грудзинского, поставившего жизнь выше еды, в посвященном варшавскому гетто и его умершим от голода обитателям романе Богдана Войдовского «Хлеб, брошенный мертвым» (Chleb rzucony umarlym, 1971) вырисовывается оппозиция между жизнью и едой,
причем в ситуации голода продукты питания, zywnosc, перевешивают жизнь, zycie. Мальчики, перелезающие через стены гетто на «арийскую сторону» в поисках пищи, готовы отдать за нее жизнь. Многих убивают выстрелами при попытке перелезть стену. Пища теряет свою питательную функцию, превращаясь в самоценность, ради которой жертвуют жизнью [329] .
329
См.: Lachmann P. Dwie opozycje Wojdowskiego // Opcje. 2016. S. 22–27.
В некоторых текстах дефицит, ведущий к голодной смерти, именуется холодным медицинским термином «алиментарная дистрофия», distrofija; в «Хлебе, брошенном мертвым» упоминается charlactwo, истощение (кахексия). В романе Войдовского врач гетто, доктор Обуховский, сообщает диагноз смертельно больному пациенту, с беспощадной точностью объясняя, что с тем происходит:
Недоедание, дорогой мой Натаниэль. Организм сжигает сам себя. Расходует больше, чем получает. Сначала в ход пойдут запасы углеводов, а потом? Потом начнут истощаться запасы белка. <…> Вы погибнете от самосожжения. Мышцы усыхают, кожа шелушится и обвисает, кости размягчаются. Так-то, дорогие мои. То, что должно было гордо и прямо ходить на двух ногах, начинает ползать на брюхе. Царь природы превращается в пресмыкающееся. <…> Селезенка, желудок, почки и печень сжимаются. Этот великолепный орган скукоживается до размеров ореха – примерно так выглядит печень истощенного. Легкие опадают, сердце перестает работать как положено. Насос выходит из строя. Человека одолевают сонливость, вялость, апатия, летаргия. Мало-помалу весь организм становится жертвой самоотравления. <…> Голодная болезнь – это ужасающее самопожирание. Неумолимо, изо дня в день, от часа к часу вы питаетесь собственной кровью, пожираете свой же костный мозг, свою плоть, свои кости. До самого конца [330] .
330
Wojdowski B. Brot fur die Toten / Ubers. von H. Bereska. Berlin, 1971. S. 258–259. То, что Войдовский вложил в уста врача, поэтесса Халина Нелькен, выжившая после восьми концлагерей (в числе которых Плашов, Освенцим и Равенсбрюк), выразила в стихотворении «Знаешь ли ты, что такое ГОЛОД?» («Czy ty wiesz co to jest GLOD?»). См.: Nelken H. Pamietnik z getta w Krakowie. Toronto, 1987. S. 37–38.
Из описания Герлинг-Грудзинского хорошо видно, что голод действует как некая негативная сила, подрывающая в человеке его человеческое достоинство. Обвинять следует тех, кто устроил этот голод:
Голод, голод… Жуткое чувство, в конце концов превращающееся в абстрактную идею, в сонные видения, все слабее питаемые жизненным жаром. Тело напоминает перегретую машину, работающую на ускоренных оборотах и уменьшенном горючем, особенно когда в периоды интенсивной работы отощавшие руки и ноги уподобляются истертым приводным ремням. Где граница воздействия голода, за которой клонящееся к упадку человеческое достоинство заново обретает свое пошатнувшееся равновесие? Нет такой. Сколько раз я сам, приплюснув пылающее лицо к заледенелому кухонному окну, немым взглядом выпрашивал у ленинградского вора Федьки еще один половник «жижицы»? И разве мой близкий друг, старый коммунист, товарищ молодости Ленина, инженер Садовский, не вырвал однажды у меня на опустелом помосте возле кухни котелок с супом и, даже не добежав до уборной, жадно выглотал по дороге горячую жижу? Если есть Бог – пусть безжалостно покарает тех, кто ломает людей голодом (ГГ 148).
Представляя (с провокационным сарказмом), что когда-нибудь эти сцены голода станут темой для российских кинематографистов, Солженицын описывает отчаянное поведение голодающих как бы с операторской точки зрения:
И еще это должен увидеть русский экран: как доходяги, ревниво косясь на соперников, дежурят у кухонного крыльца, ожидая, когда понесут отходы в помойку. Как они бросаются, дерутся, ищут рыбью голову, кость, овощные очистки. И как один доходяга гибнет в этой свалке убитый. И как потом эти отбросы они моют, варят и едят. (А любознательные операторы могут ещё продолжить съёмку и показать, как в 1947 в Долинке привезённые с воли бессарабские крестьянки бросаются с тем же замыслом на уже проверенную доходягами помойку.) Экран покажет, как под одеялами стационара лежат ещё сочленённые кости и почти без движения умирают – и их выносят (СА II 167).
(Киносъемок ГУЛАГа, впрочем, не существует – в отличие от сделанных освободителями Освенцима и Бухенвальда.)
Однако с хлебом, этим средством утоления голода, могли обращаться и легкомысленно, например в случаях, когда на первый план выходит табак – и хлеб начинают обменивать на сигареты: никотиновая зависимость против мук голода. Хлебом могли злоупотреблять, используя его и в качестве «материала». Из «Справочника» Росси мы узнаем, что из хлеба, как из пластилина, можно лепить фигурки – так создавались самодельные шахматы. О похожем способе изготовления игральных карт сообщает Штайнер. Не страдавшие от недостатка хлеба уголовники могли позволить себе такую роскошь.
Мог хлеб использоваться и в более серьезных целях: в городах арестованных отвозили в тюрьмы или пересыльные пункты для последующей отправки в лагеря в замаскированных под продуктовые машины «черных воронках», у которых на обоих боках для полноты камуфляжа значилось: «Хлеб Pain Brot Bread».
15. Гетеротопии: сны, природа и поэзия как прибежища
Гнетущую тяжесть повествования о немыслимых страданиях авторам некоторых из рассматриваемых автобиографий удается уравновесить при помощи своеобразных «противопоставлений и контрфорсов» [331] . Проявляется это, на мой взгляд, в трех моментах: в рассказах о сновидениях, в изображении впечатлений от природы и в сценах, где пишущих поддерживает и возвращает к жизни литература. Три эти вещи – сновидение/природа/литература – передают опыт гетеротопии. Речь о «девиационных гетеротопиях», heterotopies de deviation [332] .
331
В монографии «Гетеротопии как пространства эстетического опыта» (Warning R. Heterotopien als Raume asthetischer Erfahrung. Munchen, 2009) Райнер Варнинг развивает предложенное Мишелем Фуко понятие гетеротопии, тем самым открывая возможности его «применения». См.: Фуко М. Другие пространства // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью / Пер. с франц. Б. М. Скуратова под общей ред. В. П. Большакова. М., 2006. Ч. 3. С. 191–204.
332
Цит. по: Warning. Heterotopien. S. 13.
В фуколдианском смысле лагерь по сравнению с нормальным миром принадлежит к другим пространствам, espaces autres [333] , наряду с психиатрическими больницами, кладбищами, тюрьмами. Вместо «другого пространства» (тюрьмы, лагеря), которое воспринимается как чуждое, переживший острый опыт разрыва узник лагеря создает себе такое место, которое может симулировать оставленный мир и компенсировать его утрату, то есть некое «место без места», спасающее от того, куда человека поместили насильственно. Эту задачу может выполнять сновидение – правда, в своей двойной функции: как несбыточная мечта и как кошмар.
333
Ibid.
Рассказы о снах выступают фикциональными вставками внутри фактографических отчетов, авторы которых, впрочем, отнюдь не придерживаются поэтики сновидения и не занимают каких бы то ни было онейротических (психоаналитических) позиций, а передают приснившиеся сны как часть излагаемого лагерного опыта. В пространстве грез, espace onirique [334] , куда они вступают по ночам (голодные, продрогшие, совершенно обессиленные дневным принудительным трудом), возможны пьянящие видения ломящихся от яств столов в теплых комнатах или просто сны о хлебе, равносильные мечтам о выживании. Подобные сны видел в Освенциме Примо Леви; посещали они и Юлия Марголина в советском исправительно-трудовом лагере близ Онежского озера, о чем говорится в его воспоминаниях «Путешествие в страну зэ-ка». Во сне Марголин видит себя на свободе:
334
Ibid.
В течение всего первого года в заключении я неизменно каждую ночь видел себя свободным. <…> Ничто лагерное не проникало в мои сны, хотя бы в форме радости, что я уже не зэ-ка. Я просто ничего не помнил о лагере <…>. Я гордился тем, что остаюсь свободным в глубине подсознания, и ждал с нетерпением ночи, чтобы хоть во сне выйти из лагеря. <…> Но постепенно лагерь стал брать верх. <…> Я даже во сне носил арестантский бушлат, озирался во все стороны <…>. Душа моя не могла выйти из лагеря (М I 283).