Лагерь и литература. Свидетельства о ГУЛАГе
Шрифт:
Мальсагов, приводящий своего рода статистику по разным группам, неоднократно упоминает со сдержанным негодованием, что политические пользовались в то время особым статусом, который позволял им заниматься своими делами в относительно сносном бараке и не обязывал к принудительным работам. Кроме того, их лучше кормили – чего они, впрочем, добились при помощи голодовок [302] . (Речь шла об изоляции политических инакомыслящих, о попытках предотвратить их возможное влияние на других заключенных.) Уголовники, вторая группа, которую Мальсагов называет «привилегированная каста, аристократия Соловецких островов» [303] , отказывались работать, а лагерное начальство это терпело. Лишь контрреволюционеров, к которым принадлежал он сам, ежедневно гнали на принудительные работы. Составляли группу контрреволюционеров люди, арестованные не за инакомыслие, а за принадлежность к Белой армии или за «вредительство» в самом широком смысле слова. Группу эту, по словам Мальсагова, трудно классифицировать, поскольку принадлежали к ней как представители интеллигенции: инженеры, адвокаты, писатели, врачи, ученые, священнослужители, – так и крестьяне, ремесленники, служащие, казаки, кавказцы, эстонцы, поляки, карелы, евреи. Таково квазисоциологическое определение [304] этой третьей группы. Именно к этой группе предъявлялись настолько экстремальные требования, что до предела изможденные люди предпочитали лучше нанести себе увечья, чем и дальше покоряться ярму непосильного труда. Киселев-Громов упоминает подобные случаи на Анзере (Анзерском) – втором по величине острове Соловецкого архипелага. Один чекист, сообщает он, нанизывал отрубленные членовредителями пальцы и кисти рук на шпагат и демонстрировал это «шпанское ожерелье» посетителям. Киселев-Громов называет имя этого печально известного своей беспримерной жестокостью человека – Ванька Потапов, который, кроме того, похвалялся, что собственноручно убил более четырехсот человек [305] . Все три бежавших с Соловков автора приводят имена чекистов, отличившихся особыми зверствами, – в известной степени для потомков.
302
См.: Мальсагов. Адские острова. С. 68.
303
Там же. С. 42.
304
Там же. С. 55. Четвертой группой выступают в его изложении чекисты.
305
Эпплбаум тоже цитирует этот рассказ: ГУЛАГ. С. 59.
Концепция «принудительного труда» начинает ассоциироваться с понятием меры труда уже в царскую эпоху. Тогда же появляется связь между выполнением нормы и распределением еды – правда, пайки были больше, а качество пищи выше [306] . В некоторых текстах предпринимаются сравнения с царской системой ссылки и каторги, введенной Петром I в 1696 году в качестве наказания; он использовал подневольный труд для строительства кораблей и возведения своего города на болотах. Лишь с 1767 года политически неугодных и уголовников начали ссылать в Сибирь – для экономического освоения и колонизации этих богатых природными ресурсами земель [307] . Сравнения нередко оказываются в пользу царской каторги. Участь закованного в цепи «каторжанина» или «каторжника» [308] многие сочли предпочтительнее доли «зэка» или «зэ-ка». Это самоназвание (сокращение от «заключенный каналоармеец») возникло во время работы на грандиозной стройке Беломорско-Балтийского канала, причем подчеркивался паравоенный аспект предприятия: «каналоармеец» по образцу «красноармейца». Заключенные рабочие выступают, соответственно, новобранцами. Разделение на бригады и фаланги (последние тоже ввел Нафталий Френкель), построение пятерками, марширование, слово «караульные», сопровождение построенных групп вооруженными солдатами, понятия наподобие «коменданта», «командира», язык приказов, команды, взыскания указывают на то, что работа эта изначально была связана с «военизированной формой» или призвана функционировать по аналогии с ней. Термин «каторга», кстати, тоже входил в лексикон ГУЛАГа, означая особо строгий режим в Воркутлаге, Норильлаге и на Колыме [309] .
306
Росси (Справочник) проводит соответствующее сравнение между условиями на каторге и в ГУЛАГе.
307
До 1850 года полезные ископаемые добывались в Нерчинском горном округе, затем – в долине (пади) реки Кары. Подробнее о каторжной системе см.: Ackeret M. In der Welt der Katorga. Die Zwangsarbeitsstrafe fur politische Delinquenten im ausgehenden Zarenreich (Ostsibirien und Sachalin). Osteuropa-Institut Munchen. 2007. Mitteilung № 56.
308
Слово «каторжане» означает политических заключенных, в основном дворян, «каторжники» – уголовников. Ножные кандалы и цепи применялись к обеим категориям, равно как и арестантская одежда и обривание головы. Особым видом наказания на сибирской каторге наряду с поркой и избиением батогами было приковывание на несколько дней к рабочей тачке (существуют соответствующие фотографии). См. часть 5 книги Солженицына под названием «Каторга» (СА III 7–296).
309
Лагеря на Колыме (Магаданская область, часть Якутии, Чукотка) внушали наибольший страх ввиду чрезвычайной суровости условий заключения и расположения на крайнем северо-востоке малонаселенной области России. Промышленный трест «Дальстрой», основанный в 1930-е годы для разработки россыпных месторождений золота в бассейнах Индигирки и Колымы, зависел от использования труда заключенных Северо-Восточного исправительно-трудового лагеря (Севвостлага). В административных, хозяйственных и финансовых вопросах лагерь подчинялся директору «Дальстроя», который, как уполномоченный представитель партии, исполнительной власти и органов госбезопасности, был главным лицом на Колыме. Стиль сменявших друг друга директоров имел решающее влияние на лагерный режим: трудовую норму, продолжительность рабочего дня (иногда достигавшую 16 часов), повышение производительности, питание. Я опираюсь на: Panikarov I. Kolyma. Daten und Fakten // Das Lager schreiben. S. 267–285. Паникаров, ссылаясь на статистику, приводит следующую численность заключенных: на 1941 год – 176 685 человек (распределенных между восемью лагерями), общее число с 1930-х по 1950-е годы – около 870 000.
Принудительный труд как главное содержание дня обсуждается во всех отчетах [310] . Авторы вспоминают конкретные виды работы, ее специфику в зависимости от места, ее последствия. Сообщение точной информации об организации труда конкурирует в этих описаниях с передачей собственного физического и психического самоощущения, своих действий и страданий. Герлинг-Грудзинский вспоминает утреннюю суету в бараке перед уходом на работу:
Без четверти шесть на нарах лежали уже только те, кто накануне получил от врача освобождение, а остальные начинали одеваться. Сгорбленные фигуры склонялись над босыми ногами, пытаясь из тряпок, веревочек, кусков проволоки, дырявых валенок и обрезков автомобильных шин слепить как можно более теплую и крепкую обувку на 11-часовой рабочий день. Только отборные бригады (в число которых входила и наша), занятые на работах, прямо связанных с производственным планом лагеря, получали новую одежду и имели право заменять изношенную. Но примерно три четверти заключенных выходили на работу в лохмотьях, сквозь которые часто просвечивало голое тело на ногах, плечах и груди. Ничего удивительного, что многим не хватало храбрости раздеваться на ночь, рискуя, что с таким трудом скрепленная одежда рассыплется. Для них побудка была лишь сигналом, какой раздается в вокзальном зале ожидания. Они стряхивали с себя сон, сползали с нар, смачивали в углу барака глаза и губы и шли на кухню. На работу они выходили с тайной надеждой, что на этот раз обморозят неприкрытые части тела настолько, чтобы получить хотя бы несколько дней освобождения (ГГ 47).
310
См. главу «Трудовой порядок и организация труда на рабочих местах лагпункта» в: Stettner. Archipel GULag. S. 285–292; см. также главу 11 («Труд в лагерях») в: Эпплбаум. ГУЛАГ. С. 234–256.
Продолжением могут послужить цитаты из отчета Штайнера, где изображаются выдвижение к месту работы ни свет ни заря, марш пятерками (с несколькими перекличками бригады) и точный характер работ на медном руднике Норильска [311] :
Я работал в первом цехе в бригаде, перерабатывавшей олово и медь. В мою задачу входило разгружать руду, которую привозили из рудника в вагонах на грузовиках. <…> За это время каждый заключенный должен был сгрузить шестнадцать тонн руды. За эту работу нам полагалось 600 г хлеба, два раза в день горячее блюдо, т. е. пол-литра баланды, 200 г каши и одну селедку. Кто не выполнял норму, получал меньше. А не выполнявших норму было много. Всех таких заключенных собирали вместе из разных бригад, и они продолжали работать до тех пор, пока норму не выполняли. <…> Люди падали от усталости и самостоятельно вернуться в лагерь уже не могли. Были и такие, которых в бессознательном состоянии отправляли прямо в больницу. Но для того, чтобы оставить их там на лечение, нужна была хотя бы повышенная температура. Однако все эти люди были настолько измождены, что у многих не было даже нормальной температуры. Для приведения в чувство их бросали в холодную воду. Но многим и это не помогало. <…> мы <…> попали в одну бригаду, участвовавшую в строительстве большого металлургического завода на так называемой Промплощадке. Работа была очень тяжелой. Кирками и железными ломами мы долбили мерзлую землю и готовили котлованы для фундамента. Несмотря на ужаснейший мороз [минус 45 градусов. – Р. Л.], мы вынуждены были снимать бушлаты, так как пот с нас катился градом (ШК 108–114).
311
Норильский лагерный комплекс, состоявший из исправительно-трудового и особого лагерей, был одним из крупнейших в системе ГУЛАГа. К началу 1950-х годов число заключенных выросло с 1250 (1935–1936) до 90 000. Эту промышленную площадку построили для разработки месторождений цветных металлов, особенно никеля, в малоосвоенной местности на северо-востоке Сибири, где решающее значение для рабочих процессов имели климатические условия (низкие температуры, снежные бури, двухмесячная полярная ночь). См.: Ertz S. Zwangsarbeit in Noril’sk // Das Lager schreiben. S. 289–360.
И еще одна сцена:
Перед нами был холм, который предстояло сровнять с землей. Лагерники выдалбливали в вечной мерзлоте углубления и заполняли их взрывчаткой. Затем наступал черед тех, кто вставлял туда капсулы с фитилем.
Во время полуденного отдыха нас отводили на триста метров от опасной зоны.
Смерзшиеся груды земли мы долбили кайлом и ломом, грузили на тачки и отвозили за двести метров к бункеру. У каждой тачки был свой номер, а возле каждого бункера стоял счетчик, записывавший количество опорожненных тачек (ШК 251–252).
В рассказе Марголина о лесоповале, если читать его с оглядкой на часто описываемые работы в шахтах с несчастными случаями, смертями, побоями, расстрелами, труд на свежем воздухе без привязки к одному и тому же месту поначалу не кажется таким уж каторжным. Однако холодно-резкий тон Марголина, его беспощадная точность в описании хода работ, взаимоотношений с другими заключенными, поведения вохровцев быстро развеивают это впечатление. Марголину и здесь удается зафиксировать, сохраняя дистанцию, представшую его глазам систему труда и раскрыть ее человеконенавистническую стратегию:
Война началась на лесных участках. С утра до вечера стрелки охраны гнали людей от костров, десятники и начальники кружили по лесу, зорко следя, чтобы работа не прекращалась ни на мгновение. Голодные люди огрызались, на них замахивались прикладами, или десятник, выйдя из-за кустов, заставал врасплох людей у огня, хватал «дрын» и матерщиной подымал от костра кружок отдыхавших. <…> Для огромного большинства не только 100% – полная норма, но и 30% – «беженская норма» – были недостижимы <…> (М I 70).
«Беженская норма» была установлена для выходцев из Польши или приграничных областей – «западников», как называет их, отличая от русских, Марголин. Об отдельных этапах лесных работ рассказывает Штайнер, которого из Норильска перебросили в тайгу. Он явно стремился описать этот труд как можно нагляднее:
На площади в несколько десятков квадратных километров работало несколько сот человек. Территория была окружена солдатами. Чтобы следить за всеми передвижениями заключенных, вокруг этой территории проложили широкие тропы. Если бы заключенный попытался покинуть место работы, он обязательно вышел бы на одну из этих троп и его тут же засекли бы солдаты, стоявшие друг от друга на расстоянии десяти метров. Контроль был таким жестким, что ни одному заключенному бежать не удалось.
Работали мы группами по три человека. Двое работали электрической или обычной пилой и острым топором, которым в самом начале делали на стволе зарубки. А третий топором обрубал ветви.
Двенадцать часов пробивались мы сквозь снег, доходивший до плеч. Деревья падали, а техника безопасности почти не соблюдалась. О здоровье не думали, все мысли были о том, какую пайку мы получим вечером. Чтобы получить большую пайку, группа из трех человек должна была заготовить сорок кубометров дров, обрубить ветки и распилить ствол на куски шестиметровой длины. <…>
Многие желали смерти. Заключенные-дровосеки затягивали песню, где проклинали родную мать за то, что она их родила. Не легче была работа и у бригад, вытаскивавших поваленные стволы. Ствол обвязывали веревками, и лошадь с помощью людей оттаскивала его на определенное место, лошади через три-четыре месяца обычно утрачивали работоспособность. Тогда их резали и этой кониной кормили лагерников. Из трехсот сорока лошадей, находившихся в распоряжении лаготделения 030, обычно сто двадцать пребывало в лошадиной больнице. Чаще всего у них начиналась болезнь ног (ШК 425–426).
Привлекали к лесным работам и женщин. Гинзбург изображает эту непосильную для нее работу, которую она должна выполнять после долгого перехода по тайге, куда ее отправляют в наказание. Сообщает об этом тяжелом труде и Бронская-Пампух. Обе, Гинзбург и Бронская-Пампух, находились на Колыме одновременно и, говоря об этом виде каторжных работ, используют почти одни и те же выражения, тот же язык описания. По прибытии в Магадан обеим (они не встречались) опять-таки пришлось заниматься «настоящим» женским трудом: они работали уборщицами, чьей главной задачей было мытье полов в помещениях, используемых в основном мужчинами. Помимо непосильного труда в лесу или каменоломне женщины также работали в овощеводстве, птицеводстве, в поле и в больницах. Гинзбург довелось поработать почти во всех указанных сферах, дольше всего – медсестрой в детском комбинате и в лагерной санчасти. Находясь в Казахстане, Бубер-Нойман работала в поле без какой-либо защиты от палящего зноя и почти без воды, вынужденная за ограниченное время перетаскивать мешки весом в центнер. Переноска тяжестей могла в короткие сроки полностью разрушить здоровье женщин [312] .
312
Ср. созданные Данцигом Балдаевым жуткие изображения изуродованных женских тел: Baldajew D. Gulag-Zeichnungen. Frankfurt a. M., 1993.
В Буне тоже работали. Деятельность в лаборатории в качестве химика Леви пришлось сменить на физический труд. Он пишет об ужасе, внушаемом командой «Bohlen holen»:
У нас падает сердце. Bohlen holen означает носить шпалы, чтобы выложить ими дорогу в жидкой грязи, а потом с помощью рычагов катить по этой дороге цилиндр до самого завода. Но шпалы вмерзли в землю, они весят по восемьдесят килограммов каждая, таскать их – непосильный труд. Только самые здоровые, работая вдвоем, смогут справиться с такой работой, да и то их хватит на пару часов, не больше. Для меня это просто пытка. Первая шпала чуть не продавила мне плечо, в ушах стучит, перед глазами круги; соображаю, что бы такое придумать, – со второй шпалой я не совладаю (Л I 79).
И далее:
Шпала в снегу и в глине, при каждом шаге она бьет меня по уху, а снег набивается под воротник. Пройдя пятьдесят шагов, я чувствую, что больше не могу, это выше человеческих сил. Колени подгибаются, спина болит так, будто ее сжимают тисками, я боюсь оступиться и упасть. Мои башмаки промокли, в них хлюпает грязь – хищная, всепроникающая польская грязь, которая ежедневно отравляет наше и без того ужасное существование (Л I 80).
Леви подчеркивает неприемлемость самой этой работы – из лаборатории в грязь. При этом он хорошо помнит, когда был достигнут предел выносимого. Физическая боль, пожалуй, превышала душевную (от неуважения к нему как личности).