Чтение онлайн

В книге «Человек ли это?» Леви описывает одно достижение собственной памяти, к которому его подталкивает жадный до иностранных языков солагерник-француз Жан, желающий научиться у него итальянскому. С двумя тяжелыми палками на плечах, на которых они вдвоем несут с кухни в лагерь массивный бачок с супом, Леви начинает «медленно и внятно» читать вслух песнь об Улиссе (XXVI) из «Божественной комедии». Он изображает процесс фрагментарного всплывания в памяти целых стихов, запинок, внезапного припоминания забытых строк; ему удается реконструировать всю песнь за вычетом «минимум тр[ех] терци[н]». По пути в лагерь Жан слушает такие стихи, как «Lo maggior corno della fiamma antica / Comincio a crollarsi mormorando», или «Ma misi me per l’alto mare aperto», или «E la prora ire in giu, com’altrui piacque», причем Леви старается объяснить Жану язык Данте, как можно доходчивее растолковать рифму и смысл. Из текста Леви следует: терцины «Божественной комедии» преображают дорогу в лагерь и ношу на плечах, творя другое пространство, другое время (Л I 132–138) [343] .

Припоминаемая литература становится инстанцией, которая не только обеспечивает «реальность» культуры, но и воспринимается как формальная парадигма. Но прежде всего она гарантирует пространство выживания, предоставляет жизненно необходимую передышку, во время которой способность к припоминанию доставляет такое же наслаждение, как и собственно чтение всплывающих в памяти стихов. В лагерных рассказах мнемонические достижения подчеркиваются наравне с доставляемыми ими счастливыми мгновениями.

Пишущие – это выжившие, то есть те, кто, пройдя стадию «погружения на дно», благодаря счастливой случайности и сноровке «ускользнул» от гибели. Ярким примером полного ускользания был побег. Оставленные бежавшими Мальсаговым, Киселевым-Громовым, четой Чернавиных рассказы, где описаны разные этапы бегства с их непредвиденными трудностями, препятствиями, моментами полной безнадежности и стратегиями ее преодоления, читаются как приключенческие романы или по меньшей мере киносценарии. Уже сам план побега с охраняемого островного царства в Белом море без должной экипировки выглядит авантюрой. Удачный побег – парадигма соединения искусства жить (предполагающего отвагу) с различными стечениями обстоятельств; побег подразумевает покидание, оставление позади общности страдания. Для сидящих в лагерях действовала иная парадигма: борьба с лагерными условиями, попытки добиться послаблений, преодоление опасных препятствий, членовредительство ради освобождения от принудительного труда, самоубийство.

Определенную отвагу проявил и Штайнер, отказавшийся подписывать ложное признание несмотря на то, что за это его могли казнить. Его уже неоднократно приговаривали к смерти через расстрел как антиреволюционного агитатора и агента гестапо, а также принуждали к подписанию протоколов допросов. Но подобно тем, кому удалось бежать, он именно отказом, этим протестным действием, спас свою жизнь – пусть и ценой значительного продления срока. Упорство, с которым он отказывался участвовать в фабрикации ложного признания, сделало его случай особенным. Его товарищи по несчастью, полагавшие, что ложное признание вины спасет их от приведения в действие смертного приговора, были расстреляны несмотря на свои подписи. Уже в лагере Штайнера снова вызвали на допрос и посадили в лагерную тюрьму. Таким образом он целых два года провел в штрафном отделении Норильлага. Пребывание там в каком-то смысле позволяло «восстановиться», «отдохнуть» от непосильного труда. Тюрьма и санчасть служили своего рода прибежищами. Помимо тюрьмы и санчасти Штайнеру после периодов каторжного труда удавалось получить и работу полегче; однажды его «выдвинули» в бригадиры, что позволило ему завышать выполняемую солагерниками норму. Здесь можно привести список тех, кто в итоге уцелел благодаря доставшейся работе. Гинзбург выживает, работая медсестрой, воспитательницей в деткомбинате, птичницей на молферме. Бубер-Нойман посчастливилось найти работу в овощной кладовой, а впоследствии получить конторскую должность. Входивший в так называемую «команду химиков» Примо Леви своим выживанием обязан тому обстоятельству, что по большей части работал в лаборатории, в помещении, причем работа была ему по силам. Тадеуш Боровский выжил потому, что его отправили трудиться на платформе.

Нередко выживанию способствовали близость к другому человеку или его деятельная помощь. Герлинг-Грудзинский повествует о своем опыте чтения Достоевского – результате встречи с одной женщиной, которая произвела на него «духовное» впечатление. Тайно читая «Записки», он вдруг понял, что о лагере можно «писать»; это стало импульсом к выживанию. Выживание могло и должно было подкрепляться интеллектуальными занятиями: записыванием идей для будущего текста о пережитом, сочинением стихов, трактатов. Франциска Тун-Хоэнштейн считает письмо решающим импульсом к выживанию [344] . О таких возможностях избегнуть худшего свидетельствуют записки Марголина, которые Леона Токер называет пикарескными. Несмотря на непосильный труд, голод, физическое и психическое изнеможение он раз за разом получает шанс передохнуть – в санчасти и в так называемом сангородке, в котором он проводит длительное время. Случаются даже периоды праздности из-за отсутствия рабочих инструментов или распоряжений. После периода страшной слабости Марголин пишет три трактата. Ближе к концу срока заключения его «актируют» по состоянию здоровья как совершенно непригодного к труду инвалида [345] . Это означало, что его полностью освобождали от принудительного труда, но по-прежнему могли привлекать к легкой работе.

После изолятора, куда в наказание за голодовку попадает Герлинг-Грудзинский, его жизнь спасает полученная вместо баланды «инъекци[я] молока» (ГГ 219). Он приводит имя своего спасителя. Поименно перечисляет своих благодетелей и Штайнер, в том числе врача Слепцову, которой он, по-видимому, обязан жизнью. Шаламов пишет: «Именно Лесняку и Савоевой, а также Пантюхову обязан я реальной помощью в наитруднейшие мои колымские дни и ночи» (Ш II 310).

Бубер-Нойман, Гинзбург и Бронская-Пампух называют имена не только тех, кто давал им еду, поддерживал в периоды слабости, но и – особенно – «защитников», спасавших их от неоднократной угрозы изнасилования. Имена этих помощников упоминаются во многих текстах как некая дань благодарной памяти.

Существовала и еще одна парадигма: выживание путем создания некоей повседневной практики. Упомянутое в самом начале переживание разлома и прерывности переходит в своего рода повседневную жизнь, нормализацию, действующую как симулякр нормальной повседневности и «оформляемую» по ее образцу. Происходит рутинизация лагерного быта, вырабатывание «привычки» в непривычных условиях. К этому побуждают или принуждают многолетние сроки заключения. Во многих текстах такая рутинизация предстает неким приятием данности. В качестве «индивидуальной» версии лагерной жизни она могла утверждаться наперекор заданному распорядку дня: например, как одеваться и раздеваться, как принимать пищу, делить хлеб, совместно с соседом поддерживать порядок на нарах и т. д. Однако подобные виды «примирения» с данностью могли внезапно прекращаться: перевод в другие лагеря, ужесточение условий заключения, сокращение пайки, несчастные случаи на работе – вот события, которые либо снижали шансы на выживание, либо требовали завоевывать их ценой постоянных усилий. Гинзбург рассказывает о том, как течение ее жизни заново нарушил перевод в печально известный лагерь Эльген.

Картины пребывания на грани смерти от изнеможения, тяжелых болезней, медленного угасания занимают в воспоминаниях иное место, чем описания благоприятных совпадений и ловких манипуляций: например, когда можно было «заполучить» бюллетень при повышении температуры или болях в животе (уголовники, добиваясь этого, не стеснялись угрожать врачам убийством) или ненадолго лечь в больницу, где можно было, несколько лучше питаясь, набраться сил в чистой постели. Некоторые тяжелобольные подолгу оставались в больнице до тех пор, пока здоровье не позволяло им вернуться к работе [346] . Но сообщают и о таких лагерных больницах, где не было ни оборудования, ни лекарств, ни компетентных (некоррумпированных) врачей, кормили скудно, а степень загрязнения делала пребывание в стационаре невозможным.

Настоящее воскресение, восстание с одра смерти – нечто подобное, по-видимому, однажды испытали все выжившие, в какой-то момент оказывавшиеся на грани смерти от алиментарной дистрофии, тифа, обморожений, жестокого обращения. В воспоминаниях об этом опыте факт выживания проблематизируется ретроспективным переживанием. Ведь выжившие – это те, кто в истинном смысле слова уцелел, ускользнул, избежал гибели, salvati, «спасенные», которых Леви противопоставляет sommersi – «канувшим», погибшим. (У слова salvati есть религиозная коннотация.)

Настоящее спасение могло прийти лишь извне, как в случае освобождения лагерей русскими или американцами. Узников ГУЛАГа не освобождали и не спасали. Если они доживали до конца срока, их выпускали. Изредка случались досрочные освобождения, но чаще срок продлевали. После освобождения следовал, как правило, период ссылки, опять-таки требовавший навыков выживания, поскольку отныне «вольноотпущенники» были предоставлены сами себе. Гинзбург описывает годы жизни в ссылке как крайне трудные. Приходилось искать кров, работу, пропитание. (Она находит пристанище для себя и Антона Вальтера, за которого вышла замуж, и для удочеренной ею сироты.) Здесь опять-таки видна попытка опереться на те формы жизни, которые были актуальны до многолетнего заключения. Когда ее, в прошлом доцента кафедры истории, приглашают преподавать, причем обучать она должна тех, кто определял условия ее жизни в лагере, она воспринимает это как иронию судьбы. В дальнейшем, после реабилитации и возвращения на «материк», она продолжает жить как «первый историк ГУЛАГа», высоко ценимая писательница, встречи с которой ищут другие выжившие, и литературный авторитет в (новом) жанре «лагерных воспоминаний», значение которого становится очевидным благодаря распространению в сам- и тамиздате.

Штайнера после освобождения «пожизненно» ссылают в Енисейский район, где он ищет место, пока наконец не находит работу на предприятии в поселке Маклаково. Тито, который в беседе с Хрущевым спрашивает о сгинувших в ГУЛАГе югославских коммунистах, поручает разыскать Штайнера, что в итоге приводит к его освобождению из ссылки. Жена в Москве добивается его реабилитации. Штайнер продолжает жить – (неисправимый) коммунист, превратившийся в удостоенного наград писателя. Титоистская социалистическая молодежь расспрашивает его о лагерях как знатока, а молодое поколение (в лице Данило Киша) он вдохновляет писать о ГУЛАГе.