Чтение онлайн

Старшим ребенком в семье был мальчик, которого я стану именовать Альбрехтом, дабы вы, друзья мои, не смогли протянуть ниточек и связать с истиной свои предположения, которые появятся или уже появились. Пусть дворянский род останется неназванным.

То, о чем я расскажу далее, известно из личных дневников Альбрехта, из воспоминаний его сослуживцев и очевидцев битвы со шведами, произошедшей около полутора лет назад неподалеку от Раненбрега.

Мальчик не выделялся внешностью, был хилым, тонконогим и неуклюжим. Просто удивительно, каким образом Альбрехт попал в услужение к барону Хельмуту Шварцмайеру, проще говоря, стал пажом. Еще более непостижимым является то, что служба пажа подразумевает специальное воспитание и обучение особому поведению, манерам, воинским дисциплинам, а Альбрехт никогда не отличался сообразительностью, бойким нравом и готовностью измениться в лучшую сторону.

Попытки вырастить из него гвардейца успехом не увенчались. Занимаясь фехтованием, он регулярно умудрялся калечить самого себя, а перейдя к стрельбе, довольно серьезно ранил учителя.

Немногим лучше обстояли дела с верховой ездой, так как Альбрехт очень любил лошадей, души в них не чаял. Однако и для кавалерии он предназначен не был. Возможно Альбрехт побаивался высоты и скорости, возможно переживал за лошадей, полагая, что мучает их, катаясь в седле. В общем, мальчишка не мог и не хотел заставлять коня под собой пуститься рысью, не говоря уже о галопе. Уютнее всего он ощущал себя рядом с лошадью, а не на ней.

Ни одна из дисциплин, предписанных пажам, не давалась Альбрехту, и спустя год барону доложили, что из трусоватого, глупого и неповоротливого ученика, невозможно создать солдата, как нельзя неловкого утенка научить быть соколом.

Альбрехта намеревались со дня на день отправить к родителям. Он переживал предстоящую разлуку с обожаемыми лошадьми и зашел в конюшню попрощаться.

– Нравятся мои лошадки?
– громко спросил из полутемного угла старый конюх, кинул упряжь на дверцу стойла и заковылял к Альбрехту.

– Очень. Вот только меня отправляют домой, и я их больше не увижу.

– Увидишь других, - подмигнул конюх, дескать, тебе ли унывать, но, заметив, как мальчишка нахмурился, поинтересовался: - Ты, вроде, не из безлошадных бедняков? Неужели дома тебя не ожидает пара резвых жеребцов?

– Таких, как здесь, я вообще никогда не встречал и не встречу, - ответил Альбрехт, с трудом проглатывая застрявший в горле комок.
– Да и матушка строго-настрого запрещала мне приближаться к нашим лошадям.

Конюх высоко вскинул густые седые брови и изумился:

– Отчего так?

Мальчишка замялся и буркнул в ответ:

– Каждый раз у нее находились новые причины. Чаще всего она говорила, что от коней дурно пахнет, и они не бывают дружелюбными.

– Хм, - покрутил ус конюх, - может быть, с лошадьми действительно что-то не так?

– Не-е-ет, - протянул Альбрехт.
– Лошади как лошади. Обычные. Просто мама их не любит.

– А ты?

Подняв взгляд на старика, Альбрехт вместо ответа широко и тепло улыбнулся.

Посмотрев по сторонам, проверяя, нет ли вокруг лишних ушей, конюх поманил мальчика за собой. Они подошли к стойлу красавца-жеребца датской породы, конь развернулся, подошел и положил свою караковую морду на край дверцы, умными глазами поглядывая на людей.

– Не серчай на маму, - шепнул старик заговорщицки.
– Ей такое простительно, ведь и не каждый конюх посвящен в великую тайну лошадей.

– Тайну?

Конюх выставил указательный палец вверх и потряс им со словами:

– Не просто тайну, а великую. Видишь ли, маленький господин, люди давно стали воспринимать лошадей как нечто само собой разумеющееся, но по-прежнему не причисляют их к скоту. Это не быки, не коровы и тем более не овцы со свиньями. Во все времена и у всех народов лошади были священными животными, и вовсе не потому, что без них человек не покорил бы безграничный мир. А все дело в том, что в лошадях есть великая и непостижимая нам сила, позволяющая людям становиться лучше. Нечто освобождает внутри нас все хорошее, правильное, делает это более явным. Достаточно поверить и прикоснуться.

Старик жестом велел Альбрехту положить ладонь на морду коня. Против ожиданий мальчика, тот не отпрянул, а наклонился чуть пониже, вроде бы указывая, куда именно следует положить руку.

– Все твои лучшие качества, как бы глубоко они не скрывались, обнаружатся.

С ладонью, словно приклеенной ко лбу жеребца, Альбрехт стоял долго. Он не шевелился и даже крепко закрыл глаза, чтобы ни на что не отвлекаться, но не ощущал внутри себя ничего, что должно было обнаружиться, никаких лучших качеств, никаких сил.

Он убрал руку, прислонился к дверце и понуро свесил голову.

– Это потому, что я ни на что не способный дурачок.

Взяв мальчика за плечи, конюх встряхнул его и серьезно сказал:

– Ерунда. Ты просто не приглянулся воспитателям, вот они и говорят всякое.

– Нет, - всхлипнул Альбрехт.
– Меня и дома все считают маленьким недоумком.

Бедняга не сдержался и расплакался, хоть ему и было очень стыдно перед малознакомым стариком. Слезы текли по щекам в три ручья, и мальчик размазывал их по лицу, шмыгал носом. Конюх осмотрелся и приобнял Альбрехта.

– Нужно попробовать еще раз. С первого никогда не получается.

Он взял руки мальчика и положил их на морду пододвинувшегося жеребца.

Может быть повлиял внутренний надрыв или еще что-то, но расстроенный мальчик ощутил тепло, исходившее от коня, гораздо острее обычного. Тепло пульсировало сначала на кончиках пальцев, потом в кистях, медленно путешествуя вверх. Альбрехт видел глаза коня, обращенные на него, и в них читались уверенность, сочувствие, готовность и желание помочь, наряду с ясным пониманием происходящего. Тепло распространилось по всему телу, разлилось дрожащей волной, за ним пришли легкость, покой и умиротворение.

Слезы еще не высохли на веках Альбрехта, когда он со счастливым выражением на лице бежал в свою комнатку, будто намереваясь рассказать кому-то о свершившемся чуде, об открытой ему великой тайне. Провожая его взглядом, старик улыбался. И он знал, что никому мальчик не выдаст секрета. Некому.

За день до своего отъезда Альбрехт стоял у ворот, представляя, как с тяжелым сердцем будет покидать замок, и он первым встретил дюжину лошадей, присланных Хельмуту Шварцмайеру. Их вырастили специально для барона и теперь на единой цепи гнали во двор. Конюхи, поджидавшие табун, пересчитали лошадей и немало удивились, увидев одинокого жеребца, важно вошедшего вслед за остальными. Он был тринадцатым.