Чтение онлайн

Их племя обитало в этих малолюдных краях всего несколько поколений. Каким-то образом местный люд прознал об их появлении и поспешил сняться с насиженных мест. Слухи о безжалостных воинах бежали впереди них, и немало приукрашенные, внушали страх всем, от мала до велика. Так впервые их племя, вытесненное с жестокого юга, на котором много лет шли постоянные войны, получило возможность осесть и начать налаживать новую жизнь. В первые годы все шло хорошо – дичи было достаточно, непуганые животные сами шли в руки охотников; озера и реки кишели рыбой; другие дары тайги – ягоды и съедобные травы – слегка разнообразили их стол в летнее время. Передовые отряды без устали обшаривали окрестности, ходили в многодневные походы на далекий север, чтобы застраховать себя от случайных столкновений с местными племенами. Тогда-то и появились среди них те, кого впоследствии назвали Охотниками – не просто искусные воины, но и прекрасные следопыты, обладающие более острым, чем их сородичи, чутьем. Их было немного, но каждый стоил десятка, а то и двух, врагов.

Старики, которые еще помнили их прежнюю родину, все до единого ушли в Страну предков, родились и выросли новые поколения, не знавшие другой жизни, не видевшие степных просторов, не вдыхавшие горячий сухой воздух пустынь, никогда не преодолевавшие опасные горные перевалы. Их домом стала бескрайняя черная тайга. Прежние духи-хранители постепенно уступили место другим, хотя некоторые не покинули своих подопечных.

Человек тщательно заворачивается в одеяло из шкур. Ему сегодня повезло – есть крыша над головой. Он набрел на заброшенное жилище – крепкие и надежные стены из бревен, поставленных стоймя, хорошо утоптанный земляной пол, открытый очаг, рядом – небольшой запас дров, деревянные лавки, кое-какая посуда из бересты и дерева. Такие основательные жилища строило только немногочисленное племя скотоводов. Торгоны по старой памяти держались от них на расстоянии, так как те тоже были пришельцами с юга. Мало кто знал, почему следует их опасаться, но раз старики предостерегали от подобных встреч, значит, так было нужно.

Волк вздыхает, кружится на месте, переступая длинными худыми лапами, потом укладывается хозяину в ноги. Пушистым хвостом прикрывает нос, долго глядит на огонь, сощурившись – треск и гул пламени тревожат его. Человек протягивает руку и успокаивающе проводит по загривку, улавливая дрожь, пробегающую по телу животного. Он понимает, что ужин был скудный, и что завтра им необходимо поохотиться.

Три дня назад он был полон надежд и неутомимо рвался вперед. Он так хотел принести своим сородичам радостную весть, особенно отцу! Что, мол, на юге полно дичи, что он сам выследил и подстрелил лося или оленя, тем самым основательно пополнив запасы на зиму. Вот тогда бы соплеменники взглянули на него по-другому. Не как на младшего сына вожака, а как на кормильца и взрослого охотника. Ему семнадцать, а к нему до сих пор относятся как к неразумному мальчишке. Да, отчасти из-за того, что лет пять назад он пожалел одного осиротевшего волчонка, и забрал его себе. Отец тогда не на шутку рассвирепел. Кричал, что не потерпит еще одного нахлебника, что не будет кормить лишний рот. А он проявил упрямство, чего раньше за ним не водилось, и несмотря на все запреты, оставил щенка себе. Делился с ним пищей, когда было возможно, уходил из дома и проводил время с волчонком, который спустя год превратился в красивое животное, умное, понимающее его без слов, достаточно было лишь взгляда. Он часто ловил себя на мысли, что предпочитает общество волка, а не людей. Та искра разума, которая светилась в глазах питомца, была ему дороже всего на свете. Он так много времени проводил в тайге вместе с волком, что со временем научился воспринимать окружающий мир по-другому, выделять те детали, мимо которых пройдет человек, но не оставит без внимания животное. Он учился у волка, перенимал навыки, с которыми тот родился, тренировал собственное чутье и сожалел лишь об одном – что оно недостаточно острое. Тайга нехотя, но все же раскрывала ему свои секреты. Волк был его глазами, ушами, нюхом, и человек без устали следовал за ним, подмечая то же, что и он, но в отличие от животного, видел причинно-следственные связи и понимал, что значит то или иное явление. Во время таких прогулок человек не раз думал, что они с волком – одно. Это было приятное чувство, казалось, что вместе они больше, чем по отдельности. Их силы возрастали, чутье становилось острее, усталость отступала, мир становился отчетливее, ярче. Человек не променял бы эти короткие минуты единения со своим питомцем ни на что другое.

Вы когда-нибудь чувствовали себя потерянным? Когда земля ушла из-под ног, и не осталось никаких ориентиров. Кто-то со временем сможет самостоятельно зажечь новые маяки, а кому-то нужна помощь со стороны. Например, огарок свечи на подоконнике. Но, увы, тот, кому предназначался этот огонек, может его не заметить. Пройти мимо. Свернуть не туда. Ведь если он заплутал, то среди прочего забыл и дорогу к дому. К тому самому, где его ждут. Каждый день. Вне зависимости от погоды, времени суток, настроения и прочих переменных. Одна постоянная в этом уравнении – надежда.

Если вы думаете, что искать путь назад нелегко – я соглашусь. Но ждать тоже тяжело. Трудно сохранять надежду, когда все вокруг стараются задуть ее последнюю искру.

В первые годы я искал его. Пользуясь любым поводом, выбирался в столицу, в райцентр, туда, где он бывал. Регулярно обзванивал знакомых. Связался с Олегом, его бывшим начальником – мы с ним до сих пор общаемся. Потерпев очередную неудачу, жалел, что не меня природа одарила чутьем Охотника. У жизни странное чувство юмора – я искал того, кто сам в свое время возвращал потерявшихся людей их семьям. Брат сразу бы нашел меня, в этом я уверен. А мне так и не удалось обнаружить его следов за эти десять лет. Единственное, что от него осталось – это стопка книг да сумка с вещами. Как будто и не было человека. Как будто у меня не было брата.

Тогда, наблюдая за Августом, я удивлялся, насколько за короткое время способен измениться человек. Дядя всегда держался особняком, крайне редко появляясь в деревне, что уж говорить о нашем доме. Каждая встреча с ним была испытанием на мужество – он был из тех людей, кто умеет внушать необъяснимый страх окружающим одним своим появлением. Многие говорили о его тяжелом характере, каких-то таинственных делах за пределами деревни, шепотом пересказывали давнюю историю, когда он выстрелил вслед рыбаку, посмевшему без приглашения сунуться на озеро Пяти лиственниц. Тот человек не пострадал, но не преминул разнести по всей деревне эту историю. О том, что они в юности натворили с Айзеком, никто не вспоминал. Само имя вожака заставляло умолкнуть самых заядлых любителей почесать языки. Человеческая память – странная вещь, порой значительные события быстро забываются, а от каких-то мелких провинностей, случайных оговорок, поступков, совершенных под влиянием момента, не отмыться до конца жизни. Так и Августа все считали угрозой и старательно избегали. Но и он, в свою очередь, не особо искал общества людей, пока не вернулся Алек. Это изменило все.

Не знаю, заметил ли брат, насколько его появление повлияло на жизнь семьи, мы никогда это не обсуждали. В первые месяцы казалось, что Алек тяготится происходящим – он привык быть один, хотя честно пытался разгрести ту кучу, в которую было свалено все, накопившееся за семь лет его отсутствия: обязанности, ответственность, вина, любовь, ошибки прошлого. Порой он выглядел совершенно потерянным, даже сидя за общим столом, в тесном кругу близких, и мог просто встать и уйти, сославшись на усталость. Его утомляли необходимость переступать через свою природу и попытки наладить отношения. Такое поведение было непросто принять, особенно Лидии и младшим, но я объяснил им, что брату нужно время от времени замыкаться в себе и приводить чувства в порядок. И что если он не задает вопросов и не поддерживает разговор, это вовсе не значит, что он не интересуется их жизнью. Алек уважал чужое личное пространство и делал все, чтобы ненароком не вторгнуться в него. Некоторым это казалось равнодушием, но на самом деле брат демонстрировал свое бережное отношение.

Август лучше других его понимал. Они были очень похожи. Странно, мы ведь даже и мысли не допускали, что именно он – настоящий отец Алека, хотя это было очевидно.

Тогда я впервые воочию наблюдал, как один человек становится центром мироздания для другого. Август стремился наверстать упущенное, он делал все, чтобы сыну было комфортно с ним. В том числе – сдерживал порывы отеческой любви и заботы, как бы парадоксально это ни звучало. Он знал, когда Алеку понадобится больше времени побыть наедине с собой, и всегда давал ему такую возможность. Когда нужно – оставлял его в покое. Или, наоборот, вмешивался, вытаскивая куда-нибудь. Ведь именно действия Августа вернули брата, когда он застыл между мирами. Это было тяжелое время для всех нас. Впервые мои знания оказались бесполезными, и я сполна осознал, каково это – быть беспомощным.

Насколько же тонко нужно чувствовать происходящее с другим человеком, чтобы, выгадав единственный момент, верно рассчитав силу, подтолкнуть его в нужном направлении. По сути, они были чужими друг другу; в эти двадцать пять лет они почти не встречались, что уж говорить об общении; но что-то было в них, какое-то единение, которое всегда существовало между обоими; и события того августа пробудили дремавшую доселе силу. Мне совсем не хочется объяснять это генетикой. Алек рос у меня на глазах, в нашей семье, я помню его младенцем, помню, как мама пела ему, качала на руках, кормила. Помню, как он впервые пошел – без предварительных попыток, просто поднялся на ноги и сделал несколько неверных шагов. Я помню многое, я знаю его дольше и лучше, чем кто-либо другой, но не смог помочь, когда это понадобилось. А Август появился буквально ниоткуда – но очень вовремя. Как будто так было предначертано.

Ревновал ли я? Признаюсь, да, особенно на первых порах. У них были свои секреты, свой мир, куда нам, посторонним, вход был воспрещен. Тяжело оказаться ненужным. Чувствуешь себя уязвленным. Особенно, если это касается самого близкого человека.

Но я нашел в себе силы отойти в сторону. И каждый раз, когда самолюбие вновь начинало глухо ворчать, резко одергивал себя.

Не берусь представить, каково было Августу. Только эта мысль и не позволяла мне вторгаться в личное пространство брата. И это было моей самой большой жертвой. Не знаю, понял ли он. Надеюсь, что да. Алек всегда был чуток к таким вещам.

Я просыпаюсь в чужой постели и в первые секунды не могу понять, где нахожусь. Поворачиваю голову, вижу знакомую полку с книгами – все по медицине. В комнате брата никого. Над закрытой дверью висят электронные часы – я проспал более полсуток. Пару минут наслаждаюсь покоем, потом вспоминаю, что привело меня сюда – и это сразу омрачает пробуждение. Знакомая боль всколыхнулась, ожила, как огонь, в который плеснули горючего. Закрываю глаза и больше всего на свете желаю, чтобы это закончилось. Неважно, как. Просто чтобы не было этой боли, этой усталости. Вспоминается сон, который привиделся весной в бреду – как некто из камня и бронзы угнездился на груди, медленно врастая в тело, высасывая жизнь, он с каждым вдохом становится все тяжелее, а я – все легче. Похоже, мне так и не удалось избавиться от этой ноши. Я почти вижу злобный взгляд раскосых глаз, сведенные брови, обозначенные густыми грубыми мазками, чувствую кожей безжизненный шершавый камень с холодными металлическими вставками. Он присосался так крепко, что невозможно сбросить. Он давит своей непомерной тяжестью, не дает дышать, расправить плечи, поднять голову, свободно двигаться. Он капля за каплей, клетка за клеткой встраивается в тебя, в твое нутро, вливается в кровь, ядом расползается по всему организму, а ты не можешь этому помешать. Ни ты, ни кто-либо другой. Потому что его видишь и ощущаешь только ты, а для остальных он невидим. Он заставляет тебя улыбаться и уверять, что все в порядке. Но это ложь. Ты чувствуешь себя марионеткой в руках искусного кукловода, твои слова, мысли, поступки – больше не твои. Он умело скрывает свое присутствие и заставляет молчать, когда нужно просить помощи; бездействовать, когда нужно что-то делать; улыбаться, когда хочется рыдать. И вскоре ты начинаешь видеть только один выход – сделать так, чтобы его не было. Но он, как паразит, вжился в тебя, и чтобы уничтожить его, придется вычеркнуть и себя. Твоя рациональная часть твердит, что это неправильно, что все обратимо, и есть другой способ избавиться от чудовища, но эти доводы с трудом достигают твоего отравленного сознания.