Чтение онлайн

Кирилл наконец-то оставил меня в покое. Иногда его заботливость переходит в навязчивость, и я едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться и не нагрубить. Но в этом его суть, ее нельзя изменить. Признаю, иногда приятно знать, что обо мне кто-то беспокоится, если, конечно, это не становится назойливым. Август в этом плане немного другой. Он действует.

Я спохватываюсь – надо закинуть в стирку промокшие вещи. Если забыть их в пакете, они начнут вонять. Нехотя поднимаюсь и бреду в ванную. Честно говоря, хочется только одного – лечь и уснуть. Не знаю, погода ли так влияет, или что-то другое, но меня постоянно клонит ко сну.

В ванной с удивлением застаю Августа, он успел запустить стирку.

– А, ты уже, – звучит довольно неопределенно и неразборчиво, но он кивает в ответ, – Спасибо.

На его лице мелькнула улыбка, мол, не за что.

– Что тебе снилось, когда мы ехали домой?

– Ничего особенного, – отмахиваюсь, но мне до сих пор немного не по себе.

– Ты ведь запоминаешь сны?

В ванной тесно, пахнет стиральным порошком и еще какой-то химией, ярко светят стоваттные лампочки, многократно отражаясь от белых стен и большого зеркала, да и стиральная машина урчит слишком громко – обстановка совсем не располагает к откровенности.

– Не всегда. Не все. Но некоторые остаются в памяти. Ну, а ты? – делаю ответный ход.

Он качает головой:

– Нет. Совсем не запоминаю.

Вижу, что он не до конца честен, но решаю не давить.

– Почему тебе так важно будить меня, когда приходят кошмары?

Все-таки ему удалось втянуть меня в разговор.

– Я знаю, каково это. Сам всегда мечтал иметь человека, который делал бы то же самое для меня. И такой человек был. Ты ведь понимаешь, о ком я.

Мне трудно представить их вместе – маму и Августа. Но вот же я – плод их любви.

– Во сне ты становишься очень похож на нее. Я не знаю, почему так происходит. Как будто у тебя два лица – днем ты один, ночью другой. Только не думай, что я схожу с ума. Спроси у брата, он скажет то же самое, – Августу нелегко дается это откровение.

– Я и не собирался. Просто странно слышать о себе такое, – Август, сам того не подозревая, задел за больное место. И только сейчас бросается в глаза, что за год он сильно сдал. Я никогда об этом не думал – каково ему видеть меня, находиться рядом, ведь я живое напоминание о единственной любви, которую уже не вернуть. С которой он так и не смог обрести счастье. На его месте я бы испытывал только горечь и скорбь.

– Эй, только не думай, что ты каким-то образом причиняешь мне боль, – Август легко читает мои мысли, протягивает руку к моей голове и взъерошивает волосы точно так, как когда-то делала мама, – Я счастлив, что у меня есть ты. В первые годы после ее ухода только это и придавало мужества жить дальше. Я когда-то говорил, что даже в самых смелых мечтах не мог представить себе такого – но судьба оказалась куда благосклонней. Да, ее нет, но она наверняка видит нас и радуется, что мы рядом.

Я отворачиваюсь, чтобы Август не заметил предательского блеска в глазах. Мне сложно говорить об этом. Сколько бы лет ни прошло с того дня – пять, десять, пятнадцать – эта боль не отпускает. В который раз убеждаюсь, что время не лечит, оно только прячет раны, маскирует их, и при первом же достаточно сильном порыве ветра все эти покровы уносит прочь, и рана вновь начинает кровоточить. Я никому об этом не говорил, да и не собираюсь. Кому от этого станет легче? Поэтому ношу скорбь глубоко в себе. И не только по маме, но и по всем остальным, кого потерял за эти годы. Черт, я бы не хотел дожить до момента, когда окажется, что все твои близкие покоятся в земле, а ты в полном одиночестве продолжаешь угрюмо брести через остаток своих дней, пытаясь найти утешение в ускользающих воспоминаниях.

Мы молчим, погрузившись каждый в свою печаль – это чувство объединяет, но лучше бы нас сблизило что-то другое.

– Тебе нужно жить дальше, Алек, – говорит Август, – Нельзя все время возвращаться в прошлое и заново переживать это. Отпусти. Позволь себе радоваться тому, что у тебя есть.

Если бы он знал, сколько раз я пытался следовать подобным советам! Но порой собственный мозг превращается в злейшего врага, задавшегося целью причинить как можно больше боли. Так было и пару суток назад. Я понимаю, что вел себя неадекватно, но в тот момент казалось, что иначе невозможно. Это пугает. Значит, я был не в себе, и не мог контролировать свое состояние. Что-то пошло не так, раз я испытывал подобное. И это что-то заставляет сомневаться в самом себе, в своем здравом уме. Мне еще понадобится время, чтобы осознать произошедшее и обдумать возможные его причины. Нужно побыть наедине с собой, в тишине и покое. В эту минуту я мыслю достаточно ясно, чтобы испытывать вполне обоснованный страх – а вдруг это повторится? Смогу ли в следующий раз удержаться на краю? Или бесславно сдамся и полностью погружусь в бездну, как это было прошлой осенью? Хватит ли сил выкарабкиваться из этого снова и снова? И как долго я смогу так жить?

– Ты ведь услышал меня? – Август смотрит прямо в глаза, а я не выдерживаю его взгляда. Боюсь подвести его, но киваю в ответ. Лучше надежда, чем грубая правда. По крайней мере, именно в этот момент она будет уместнее.

– Я рад. Иди, ложись, мы сегодня припозднились с ужином. Уже почти полночь.

В комнате стало на порядок темнее. Чувствуется, что скоро осень. Раздеваюсь, забираюсь под одеяло, поворачиваюсь лицом к окну. Чувствую кожей свежесть и прохладу ткани. Окно выделяется тусклым прямоугольником. Постепенно проступают отдельные детали – капли, застывшие на стекле, беспокойное мельтешение сосновых веток, горшок с чахлым растением на подоконнике, кривая стопка книг, неровные складки легкой летней занавески. До меня доходит, что во всей этой картинке нет цветов. Только оттенки серого и черный. Последнего больше. Большая часть комнаты утопает во тьме.

Я разучился воспринимать свет. Вот что со мной произошло. Знаю, что он существует, потому что видел его раньше – но когда? В глубоком детстве? Когда уехал из деревни? Когда вернулся после семи лет отсутствия домой? Или когда наконец-то осмелился встретиться со своими преследователями лицом к лицу? Перебираю в памяти воспоминания, день за днем, событие за событием, ищу в них радость и улыбки, дотошно, как археолог, вскрываю один культурный слой за другим, погружаясь все дальше в прошлое. Да, без сомнения, свет в моей жизни был, я уверен в этом. Но сейчас я не могу его обнаружить. Так бывает, когда среди кучи серых и черных камней ты ищешь единственный яркий, полупрозрачный, с застывшим в нем лучом юного Солнца. Роешься и роешься, но не находишь, даже если он спокойно лежит на поверхности, на самом виду.

Словно в твоем мозгу отключились клетки, которые отвечают за восприятие света. Ты физически не можешь его уловить, как бы ни старался, как бы ни хотел этого. Все тонет во тьме, растворяется в серых сумерках. И ты тоже. Медленно отступаешь в тень, сливаясь с ней. Вначале это больно. Ты пытаешься сопротивляться, вырваться из цепкой хватки бездны; и во время неравной борьбы понимаешь, что так не должно быть, что это неправильно. Захлебываешься, рвешься к поверхности. Но чуть позже сознание подсказывает тебе другой выход – береги силы! И ты неподвижно зависаешь где-то между мирами. Всматриваешься в окружающий холодный мрак в поисках чего-нибудь, за что можно схватиться и выплыть на поверхность. Если тебе повезет, такая вещь обязательно найдется. Неважно, что это будет. Может, чья-то теплая ладонь. А может, бесконечное море тайги. У каждого свое.

Как вновь научиться видеть свет? Как впустить его обратно в жизнь? Я всматриваюсь в сумрак за окном и отчаянно ищу выход. Внутренний голос подсказывает, что это будет нелегко. Но меня никогда не пугали сложные задачи – и раз жизнь подкинула еще одну, значит, я должен с ней справиться. Да, это займет время. Много времени. Но я готов.

Кровавый след тянулся долго. Яркие капли поблескивали на опавшей листве, их становилось то больше, то меньше. Вот они разлетелись в стороны – лось остановился и, видимо, попытался стряхнуть стрелы, которые причиняли ему боль. Одну ему все-таки удалось сбросить, самую первую – человек наклоняется и подбирает ее, тщательно вытирает и кладет в колчан, к остальным. Крови стало заметно больше, и капли уже не ложились прямой линией, а тянулись рваными зигзагами. Волк неспешной рысцой унесся вперед, человек тоже прибавил ходу, почуяв, что развязка близка. Их шаги разносились по притихшему лесу, в котором все живое затаилось в ожидании исхода их противостояния. Где-то в вышине хрипло каркнул первый ворон; услышав этот гортанный звук, к нему подтянулись остальные. Черные кресты закружили над местом, где упал обессиленный лось. На последнем издыхании он забрался в овраг, в самую гущу разросшегося ольховника, словно надеясь, что те своими гибкими ветвями защитят его.

Когда человек осторожно спустился со склона, все было кончено. Первым делом он вынул остальные стрелы, древко одной оказалось сломанным пополам. Острым ножом привычными движениями рассек шкуру, выпотрошил тушу, внутренности отнес подальше, чтобы отвлечь падальщиков – на пару дней они довольствуются и этим; отрезал себе несколько приличных кусков мяса, которые мог унести, а потом плотно закидал тушу ветками и лапником. Сразу отдал волку его порцию – так он выражал ему благодарность. Неторопливо пустился в обратный путь, к своему временному жилищу. Сегодня в условленный час он подаст дымовой сигнал, чтобы соплеменники присоединились и помогли донести мясо до дома.