Чтение онлайн

Помимо личного знака отличия для комдива, своеобразную награду за храбрость у Конюхов получила и вся 4-я пехотная дивизия — 15 июля 1917 года Приказом Верховного главнокомандующего А. А. Брусилова № 634 она получила наименование «Часть смерти», а ее чинам был присвоен особый знак — серебряный, покрытый черной эмалью, с красной каймой и адамовой головой (череп и скрещенные кости) в центре; на верхнем луче имелась надпись «4 пех див», а на нижних — «ударная» и «18 июня 1917». Одновременно все чины дивизии получили право носить на правом рукаве черно-красный шеврон, цвета которого означали смерть за Отечество и революцию.

Но Май-Маевского это уже не касалось — 8 июля, за неделю до приказа, он получил новое назначение: командующим 1-м гвардейским корпусом, входившим в состав 11-й армии. Легендарные, элитные части русской армии — гвардейские Преображенский, Семеновский, Измайловский, Егерский, Московский, Гренадерский полки. Сам Владимир Зенонович в молодости служил в одном из полков своего корпуса, Измайловском, а Егерский полк был когда-то «родным» для его отца.

Но все это только выглядело и звучало красиво и лестно: гвардейскими подчиненные Май-Маевскому части можно было называть уже с большой натяжкой. Шесть из восьми полков корпуса отказались участвовать в наступлении 18 июня, самовольно снялись с позиций и ушли в тыл. 24 июня наиболее разложившиеся Гренадерский, Павловский и Финляндский полки были окружены кавалеристами, место стоянки полков взяли на прицел артиллерия и бронеавтомобили. Отказывавшимся выполнять приказ солдатам дали два часа на раздумья. Бунтовщики во главе с большевиком, гвардии штабс-капитаном И. Л. Дзевалтовским-Гинтовтом [234] сдались и были арестованы. От Гренадерского полка после этого осталось 300 боеспособных бойцов. Характерно такое описание полков 1-го гвардейского корпуса, сделанное генералом П. А. Половцовым [235] : «Лучше других Семеновцы, Преображенцы, вообще 1-я дивизия. Зато во 2-й плохо. Особенно мерзко в Гренадерском полку, также в Московском, находящимся под воздействием окружающей их рабочей среды, а в Павловском есть некая 4-я рота, способная отравить существование самого добросердечного начальства» [236] .

Да и само новое назначение Май-Маевского было связано с катастрофой, постигшей Юго-Западный фронт в те дни. Первый порыв русских войск у Зборова не был поддержан и развит, а 6 июля подтянувшие резервы немцы и австро-венгры нанесли мощный контрудар в направлении Тарнополя, после которого «Армия свободной России» покатилась назад, без боя сдавая то, что было оплачено кровью в 1914–1916 годах. Связь между соседними частями была потеряна, в штабах не представляли себе, что именно творится на фронте, в тыловых городах и местечках царили насилие и хаос. Мужество отдельных героев переломить ситуацию не могло. Так, 300 офицеров двух русских дивизий, 126-й пехотной и 2-й Финляндской стрелковой, одни, без солдат, пошли в бой с десятью тысячами немцев. Никто из этих трехсот русских спартанцев не вернулся…

Только 15 июля ценой неимоверных усилий, в том числе беспощадных расправ над дезертирами и мародерами, новому главнокомандующему Юго-Западным фронтом Л. Г. Корнилову удалось остановить беспорядочный отход войск на линии Броды — Збараж — река Збруч. Так что первая же неделя Май-Маевского в должности комкора была настоящим адом, его гвардейцы тоже отступали, хотя, к их чести, без паники, а с упорными боями. В приказе по корпусу Владимир Зенонович особо отметил так называемую Петровскую бригаду 1-й гвардейской пехотной дивизии — преображенцев и семеновцев: «Петровская бригада в боях последних дней покрыла себя славой, прибавив к бесконечной веренице славных дел еще новое блестящее дело. Задерживая шаг за шагом противника, несмотря на всю тяжесть потерь и почти полное отсутствие поддержки от соседей, они дали время увезти нашу артиллерию» [237] . 10–12 июля 1-я и 2-я гвардейские пехотные дивизии упорно обороняли Тарнополь. Лишь после флангового маневра немцев город был оставлен врагу.

После Тарнопольской катастрофы и примененных Корниловым крутых мер фронт, казалось бы, «протрезвел» и успокоился, но на душе Владимира Зеноновича по-прежнему было тяжело. Слишком много в его положении в последнее время было несообразного, не укладывавшегося ни в какие рамки. Командующий корпусом в чине генерал-майора — это выглядело по меньшей мере странно; в гвардии по штату генерал-майоры были командирами полков, а в армии они командовали бригадами, корпуса обычно возглавляли генерал-лейтенанты либо полные генералы. Факт героической атаки 18 июня во главе Белозерского полка тоже вызывал двоякие чувства: если солдат в штыковую атаку вынужден увлекать своим примером лично комдив — значит, армия больна, тяжело, глубоко больна. И насколько глубоко зашла эта болезнь, показали кошмарные дни 6–15 июля. Наедине с собой Май-Маевский не мог не признавать: «Армия свободной России», на которую он возлагал столько надежд в пьяном от свободы марте 1917-го, не стала его армией. Да, демократии в ней было сколько угодно, но армия и демократия — понятия зачастую противоположные.

Конец 1917 года для 1-го гвардейского корпуса, как и для всей русской армии, превратился в агонию. Партия большевиков набирала популярность в войсках, особенно после так называемого Корниловского мятежа, стремительно росло дезертирство, повсеместными стали измывательства над офицерами, пышным цветом цвела «национализация», которая на Юго-Западном фронте выливалась первым делом в «украинизацию». 25 октября произошел большевистский переворот в Петрограде, но для квартировавших на Украине частей он никакой силы не имел, здесь бал правила киевская Центральная рада. 6 ноября в приказе по корпусу В. З. Май-Маевский подчеркнул, что «противник старается использовать смуту, царящую у нас в тылу. Необходима особая бдительность и полный порядок в частях и при несении службы, чтобы дать достойный отпор обнаглевшему врагу. Наша Родина переживает действительно трудные минуты, и в этот момент я ожидаю от всех солдат и офицеров полной готовности к отражению врага» [238] . Увы, ждать этой готовности можно было уже далеко не от всех.

Первого декабря в корпусе были отменены чины, ордена, погоны и введена выборность командиров. Кавалер множества наград, генерал-майор Владимир Зенонович Май-Маевский в одночасье стал просто солдатом революционной армии, гражданином (или товарищем, кому как больше нравилось), командующим корпусом. А еще два дня спустя Юго-Западный и Румынский фронты были объявлены Центральной радой украинскими. Волей-неволей вставал вопрос: что делать дальше? Каждый решал его для себя по-своему. Владимир Зенонович оставался во главе вверенного ему соединения до конца: один из последних приказов по корпусу был отдан им 21 января 1918 года [239] . Как складывалась его судьба на протяжении последующих восьми месяцев — неизвестно. Ясно одно — он не только уцелел в нараставшем вокруг хаосе, но и сделал свой выбор, связав свою судьбу с Белым движением.

Шестнадцатого августа 1918 года генерал-майор Май-Маевский прибыл в Добровольческую армию. В то время такой шаг был связан с немалым риском, все ведущие на юг России железнодорожные ветки контролировались красными, и попадись генерал в их руки, его ждала бы немедленная и жестокая расправа. И вот столица Кубани, Екатеринодар. 16 августа — это две недели после взятия города, день как объявлена мобилизация, призванная сделать армию регулярной. Но три месяца Владимир Зенонович никакой определенной должности в этой армии не занимал, числясь в резерве чинов при главнокомандующем (в мемуарной литературе можно найти упоминание о том, что начинал он службу у белых вообще рядовым [240] ). Этот факт может вызвать удивление — разве не нужен был добровольцам опытнейший боевой командир, чьему орденскому набору (напомним: «звезды» Святых Станислава, Анны и Владимира с мечами, Георгиевское оружие, Святой Георгий 4-й степени, Георгиевский крест с лавровой ветвью) могли позавидовать многие? Но дело в том, что прежние заслуги и старшинство играли в Добрармии весьма относительную роль, и тех, кто прибыл в армию не в самом начале ее формирования, «считали чем-то вроде париев. Их не назначали на ответственные должности, а предлагали идти в строй рядовыми бойцами или держали в резерве армии» [241] . Очевидец писал: «Всякий, кто бывал в Екатеринодаре в эти дни, отлично помнит, что встречали большое количество генералов с большим именем в Великую войну сидящими без дела и вместе с тем встречали бездарных мальчиков на ответственных постах, замечательных только тем, что они первопоходники» [242] . Впрочем, бывало всякое: например, П. Н. Врангелю, прибывшему в Екатеринодар неделей позже Май-Маевского, на другой же день дали дивизию, несмотря на то что сам он рассчитывал максимум на эскадрон.

Только поздней осенью Владимир Зенонович дождался настоящего дела. 17 ноября приказом главнокомандующего № 173 он был назначен командующим 3-й дивизией. К тому времени это соединение уже было овеяно легендами — это был бывший отряд полковника М. Г. Дроздовского, с боями преодолевший 1200 верст от Ясс до Дона. В дивизию входили 2-й Офицерский стрелковый, Самурский пехотный, 1-й и 2-й стрелковые и 2-й Конный полки, 3-я инженерная рота, 3-я отдельная легкая, конно-горная и конно-гаубичная батареи, получившие в последнее время крупные пополнения, в том числе из пленных.

Однако без подводных камней не обошлось и на этот раз. Во-первых, сама причина назначения Май-Маевского была печальной: 13 ноября под Ставрополем был ранен в ногу начальник 3-й дивизии Михаил Гордеевич Дроздовский. Правда, долгое время его ранение не вызывало опасений, и все были уверены, что он вернется в строй. Но, увы, 14 января 1919 года Михаила Гордеевича не стало… А во-вторых, думается, что именно 3-ю дивизию Май-Маевский получил не просто так. В конце 1918 года «дроздовцы» имели в Добровольческой армии двоякую репутацию: с одной стороны, безусловные герои, с другой стороны — «не свои», «пришлые», не имевшие никакого отношения к Ледяному походу, подчеркнуто обожавшие своего командира, не скрывавшего монархических симпатий. Современник подчеркивал, что 3-я дивизия в Добрармии «была пасынком как в смысле пополнения людьми, так и в смысле пополнения материальной частью» [243] . Так что давали Владимиру Зеноновичу, в общем, отнюдь не «элитное» соединение, а сам он оказывался в положении дважды «чужого среди своих» — ведь он не был ни первопоходником, ни «дроздовцем». И нет сомнения, что на первых порах личный состав 3-й дивизии смотрел на нового комдива как на нечто временное.

Тем более что обстановка вокруг дивизии складывалась весьма напряженная. Сам Дроздовский после ранения передал командование одному из полковых командиров, В. К. Витковскому [244] , но после взятия Ставрополя А. И. Деникин назначил временно исправляющим должность начдива генерал-майора А. В. Асташева [245] . Это был военачальник незаурядной личной храбрости (во время Первой мировой смог дважды (!) бежать из германского плена), но «дроздовцы» отлично помнили, как в начале их предприятия Асташев прилагал все усилия к тому, чтобы поход Яссы — Дон не состоялся. В итоге Асташев «прокомандовал дивизией всего три дня: вокруг него образовалась такая густая атмосфера, что ставка принуждена была срочно убрать его подальше от дивизии» [246] и снова назначить врид начдива «дроздовца» В. К. Витковского. Но интересно, что в дальнейшем на должность все-таки снова поставили «чужака» — Май-Маевского. Возможно, тем самым одновременно и проверяли генерала на прочность, и смиряли слишком уж самостоятельную, по понятиям Ставки, дивизию.