Чтение онлайн

Итак, Владимир Зенонович оказался во главе незнакомого и, в общем, недоброжелательно настроенного к нему соединения — и вполне можно представить, что о нем говорили на первых порах за спиной. Этому, кстати, немало способствовали внешние данные героя этого очерка; при всех своих героических качествах Владимир Зенонович обладал, наверное, самой невыигрышной среди легенд Белого дела внешностью — он был низкорослым, тучным, «на своих коротких, как тумбы, ногах» [247] и носил очки (что было ему разрешено специальным приказом по 1-й саперной бригаде, отданным 2 декабря 1889 года). Вот каким увидел утром 3 ноября 1918 года своего нового командира начальник штаба 3-й дивизии полковник А. В. Черныш [248] : «Впервые я услышал о Май-Маевском и увидел его. Наружностью своей он, выражаясь мягко, никак не мог привлечь пользу. Среднего роста толстая и неуклюжая до безобразия фигура с посаженной на ней без шеи головой. Лицо большое, некрасивое, рябоватое, с длинным носом и маленькими неопределенного цвета, умными и хитрыми глазками, с некоторым выражением добродушия! <…> По натуре это был большой барин, любивший, видимо, себя усладить в жизни. Во всяком случае, первое, что бросилось нам в глаза, это способность его хорошо и обильно пожрать. Аппетитом обладал всегда завидным» [249] .

П. В. Макаров (на его истории и его воспоминаниях мы еще остановимся ниже) также приводит любопытные подробности: «Дроздовцы встретили нового начальника враждебно. Май-Маевский не участвовал в „Ледяном походе“, не сражался в рядах Дроздовского.

— Генерал прибыл на готовое и хочет окопаться! — ворчали офицеры. В штабе, не стесняясь, высказывались:

— Уж лучше бы назначили Витковского (участника дроздовских походов).

Даже солдатский Георгий трактовался как подлизывание к солдатским массам и вызывал насмешки» [250] .

Впрочем, судя по всему, Владимир Зенонович успешно преодолел первую реакцию недоверия к себе. Тот же А. В. Черныш после невыигрышной для Май-Маевского характеристики замечает уже совсем другое: «Быстро довольно Май-Маевский стал вникать во все стороны положения дивизии и осваиваться со всем, что до нее относилось. Первое впечатление было, что 3-я дивизия получила умного начальника. И в самом деле, в значительном уме и опытности ему нельзя было отказать. <…> Ко всем в штабе Май-Маевский отнесся дружески и особенно внимательно ко мне, как начальнику штаба. На первых порах он часто обращался ко мне за моим мнением в том или другом вопросе. И это не производило впечатления, что он искал решений у меня, а видно было стремление опытного начальника лучше, глубже и быстрее вникнуть в различные дела по дивизии <…> Прошло так три дня, и Май-Маевский легко, без напряжений, иногда как бы шутя вошел в курс дела по командованию дивизией» [251] . Словом, если внешность нового комдива и вызывала сначала насмешки дроздовцев, невольно сравнивавших Май-Маевского с Михаилом Гордеевичем, то его деятельность сразу же вызвала уважение и внушила доверие к прежде незнакомому генералу.

Девятнадцатого декабря 1918 года 3-я дивизия была переброшена из Екатеринодара в Каменноугольный бассейн (так тогда часто называли Донбасс) и восемь дней спустя вошла в состав Крымско-Азовского корпуса, который 10 января был преобразован в армию, в свою очередь вошедшую в состав созданных 8 января Вооруженных сил Юга России (ВСЮР) под командованием А. И. Деникина. Состав дивизии к этому времени пополнили Чехо-Словацкий пехотный батальон, Петропавловский, Александровский и Романовский отряды, два конных отряда — Чугуевский и Белгородский, Ингерманландский конный дивизион, 3-й легкий и 3-й парковый артдивизионы. Появилась и своя авиация — 3-й авиаотряд.

Причина переброски дивизии в Донбасс заключалась в сложной политической обстановке на Украине тех дней. В декабре 1918 года окончательно рухнула Украинская держава гетмана П. П. Скоропадского, державшаяся только благодаря оккупировавшим Украину в феврале — марте 1918 года германским войскам. После их ухода и развала «Скоропадии» к власти в Киеве пришла Директория Украинской Народной Республики, с которой, в отличие от Скоропадского, белых не связывали даже отдаленные симпатии. Не желая военного конфликта, лидер Директории С. В. Петлюра [252] предлагал Донскому правительству крупные территориальные уступки, но позиция П. Н. Краснова [253] и А. И. Деникина была однозначной — никаких переговоров с сепаратистами. В Екатеринодаре считали, что красные смогут быстро разгромить войска УНР и ударить по открытому левому флангу (а это около 400 километров) Донской армии у Луганска и Юзовки. Именно с целью защиты этого оголенного фланга и была переброшена на Донбасс дивизия Май-Маевского. А. И. Деникин поставил перед комдивом задачу удержать линию Мариуполь — Юзовка — Бахмут — Луганск и «распространить влияние» до линии Бердянск — Синельниково.

Изначально численность дивизии была невелика — около 2500 штыков и сабель при 13 орудиях. 8 января в подчинение Май-Маевского был передан также 1-й Офицерский генерала Маркова полк, 12 января — Корниловский ударный полк, а чуть позже — также и Партизанский генерала Алексеева пехотный полк. Таким образом 3-я дивизия фактически превратилась в группу войск, которую наименовали Донецкой. Впервые со времени создания Добрармии все «цветные» части были объединены под одним руководством — генерал-майора В. З. Май-Маевского.

На Донбассе войскам генерала противостояло сразу несколько враждебных сил. Во-первых, красные — группа Кожевникова, вскоре преобразованная в 13-ю советскую армию, во-вторых, украинские войска, в-третьих, воинство атамана Нестора Махно. Последний еще 15 декабря 1918 года заключил с Директорией УНР соглашение о совместной борьбе с белыми в случае их наступления на Украине, но уже через десять дней махновцы повернули оружие против союзников. В-четвертых, на Донбассе оперировали также местные рабочие отряды большевистской и левоэсеровской ориентации. Так что Донецкая группа войск продвигалась вперед, руководствуясь одним принципом: каждый, кто оказался на пути, — враг.

Первые же бои у Краматорска, Славянска и станции Розовка завершились в пользу белых. Попытка махновцев наступать 8 января была успешно отражена, и к 10 января дивизия достигла Токмака и станции Царевоконстантиновка. Очень помогли бойцам Май-Маевского два белых десанта, высадившихся в Геническе и Бердянске, — они также прорвались к Токмаку. Но ситуация осложнялась тем, что белым приходилось одновременно учитывать и «красный» фактор. 1-я и 4-я партизанские советские дивизии 9 января нанесли удар в направлении Старобельска и Беловодска и вскоре заняли их, 19 января отбили Славянск, а 21-го — и Луганск. 23 января началось контрнаступление белых на Дебальцево и Славяносербск, но через неделю части 3-й Украинской советской дивизии прорвались к Краматорску. И так день за днем, неделя за неделей. Оперативная обстановка менялась чуть ли не ежечасно, образовавшиеся «дыры» на фронте «латали» как могли. В каких условиях приходилось воевать белым, свидетельствует очевидец: «Привезенная от красноармейцев с Северного Кавказа эпидемия тифа, или „испанка“, свирепствующая в Европе, к концу января приняла повальный характер. Редкие ряды бойцов совсем опустели; вопрос с продовольствием и фуражом был острый; теплое обмундирование отсутствовало; обувь пришла в полную негодность <…> Здесь дрались нормально один против десяти, часто и против двадцати. Часто были случаи, когда в подкрепление посылались роты в 20 штыков, а под станцией Дебальцево взвод офицерской роты, в составе семи штыков, перешел в контратаку и задержал наступавшие цепи красных» [254] . А в рапорте командира Корниловского ударного полка сообщалось, что с 1 января по 1 мая 1919 года полк потерял убитыми, ранеными и пропавшими без вести 3303 человека, то есть за четыре месяца трижды полностью переменил состав.

В подобных условиях Май-Маевскому приходилось проявлять чудеса изобретательности, чтобы имеющимися немногочисленными силами не только сдерживать натиск многократно превосходящего противника, но и наносить ему поражения. Важнейшие пункты на линии фронта держались небольшими отрядами, а в тылу, на узловых станциях, дежурили бронепоезда с резервными силами, которые в случае необходимости быстро перебрасывались с одного участка фронта на другой. Такую тактику высоко оценивало не только начальство Май-Маевского, но и его противники. «В Донецком бассейне, в районе Волноваха — Никитовка — Колпаково — Таганрог, действует группа противника под командованием генерала Май-Маевского, состоящая исключительно из добровольческих частей (пеших и конных), слабых по численности (полки по 250–300 штыков, в ротах и эскадронах по 50 штыков — 30 сабель), — отмечал в приказе от 27 марта 1919 года командующий советским Южным фронтом В. М. Гиттис [255] . — Особенность этих малочисленных частей — их хорошая подготовка. Чисто контрреволюционные элементы, из которых состоят добровольческие части, офицеры, юнкера, дворяне, помещики, студенты и прочие, являются хорошими одиночными бойцами, умеющими вести борьбу за местные предметы, быстро и умело маневрирующими и применяющимися к местности и обстановке, хорошо применяющими в дело бронепоезда, чему способствует хорошо развитая сеть железных дорог этого района» [256] .

Артиллерист В. А. Ларионов [257] , в те дни — юнкер-марковец, так вспоминал донбасские бои начала 1919 года: «Жутко было в те дни на Донбассе: переплет железных дорог давал широкий простор многочисленным советским бронепоездам… Шахтерское население держалось по отношению к нам недоверчиво и даже враждебно. Мы должны были бегать с пушками за отдельными ротами марковцев и за вскоре прибывшими корниловцами, передвигавшимися в разных направлениях по железным дорогам Донбасса в теплушках. <…> Три долгих месяца мы дрались в Донбассе против значительно превосходящих нас сил противника, наступавшего ежедневно на всех участках „фронта“. <…> Это было нелегко — идти в бой на рассвете, зная заранее, что к вечеру придется все равно вернуться в свои хаты… усталыми, голодными и злыми. Чернухино, Ольховатка, Никишины хутора, Немецкая колония, недалеко от Дебальцева, были обычным театром наших боевых действий. Мы танцевали ежедневно взад и вперед, и ругали командование, не понимая цели и смысла этих упорных, утомительных и ничего не решающих боев» [258] . В. А. Ларионову вторит дроздовец А. В. Туркул, называвший бои в Донбассе начала 1919-го топтанием в крови.

Конечно, ни в каких учебниках, ни в каких уставах не было написано, как воевать в подобных условиях. Эту науку все полководцы Гражданской постигали на поле боя, каждый по-своему. И Владимир Зенонович уже в который раз чувствовал, что оказался в своей стихии. Полковник-корниловец М. Н. Левитов [259] оставил такую выразительную зарисовку генерала в бою: «На фронт очень часто приезжал командующий отрядом генерал Май-Маевский. Страдал генерал от своей тучности, и не было для него большей муки, чем молебны и парады, когда он, стоя, утирал пот с лица и багровой шеи носовым платком. Но этот человек совершенно преображался, появляясь в боевой обстановке. Пыхтя, он вылезал из вагона, шел, отдуваясь, до цепи, но как только равнялся с нею, на его лице появлялась бодрость, в движениях уверенность, в походке легкость. На пули, как на безобидную мошкару, он не обращал никакого внимания. Его бесстрашие настолько передавалось войскам, что цепи шли с ним в атаку, как на ученье. За это бесстрашие, за уменье сказать нужное ободряющее слово добровольцы любили своего „Мая“» [260] . Кстати сказать, именно тогда, в тяжелые донбасские дни, кто-то впервые уважительно сравнил генерала с Кутузовым: Михаил Илларионович, как известно, тоже не отличался стройностью и подвижностью движений.