Легенды и сказания кельтов
Шрифт:
«Как скажешь, — произнес старый фокусник. — Но предупреждаю: если ты позволишь убить моего зайца, я отрублю тебе голову, когда ты спустишься».
Юноша побежал вверх по лестнице из нитки, и все трое — он, собака и заяц — вскоре исчезли из вида. Худой седой нищий долго смотрел вверх, а потом сказал:
«Боюсь, что сейчас собака уже доедает зайца, а наш друг заснул».
С этими словами он начал сматывать нить, и вскоре показался крепко спящий парень; а следом — красноухая гончая, державшая в зубах последний кусочек съеденного зайца.
Старик взмахнул мечом и снес юноше голову. А с гончей он поступил точно так же — не хуже, и не лучше.
«Ты думаешь, что мне весело? — воскликнул О’Доннелл. — Нет, я крайне разгневан тем, что при моем дворе убили собаку и юношу».
«Еще по пять серебряных монет за каждого из них, — сказал старый фокусник, — и головы их вернутся на свои места, и станут они такими же, как были прежде».
«Я дам тебе эти деньги», — сказал О'Доннелл.
Старик получил пять монет, а потом еще пять, и — о чудо! — голова юноши снова оказалась на его плечах. То же произошло и с псом. И прожили они после того до конца своих дней: пес отныне не тронул ни одного зайца, а юноша навсегда усвоил, что не стоит идти за первой подначкой.
А худой седой нищий исчез так же внезапно, как и появился, — и никто не знал, вознесся ли он в воздух или ушел под землю.
Он двигался как волна, накатывающая на другую волну, Как вихрь, сменяющий другой вихрь, Как яростный порыв зимнего ветра, Так быстро, изящно, весело, Прямо-таки горделиво, И он не останавливался до тех пор, Пока не пришел Ко двору короля Лейнстера, Он весело и легко перепрыгнул Через вершину башни, Двора и города Короля Лейнстера.Тяжесть разливалась по телу короля Лейнстера, и томился его дух. Наступил час, когда он привык слушать очередную историю. Он послал слуг во все концы, но никто не смог принести ему ни вести, ни слуха о сказителе.
«Ступай за ворота, — сказал он своему привратнику, — и посмотри, не найдется ли хоть одна живая душа, которая могла бы поведать мне что-нибудь о моем сказителе».
Привратник вышел и вдруг увидел худого седого нищего: у его бедра болталась примерно половина его меча, для которого не нашлось никаких ножен; на ногах — два башмака, в которых хлюпала холодная вода, попавшая из дорожных луж; из-под полей старой шляпы торчали кончики его ушей; оба его плеча едва прикрывал рваный плащ, а в руке он держал трехструнную арфу.
«Что ты можешь мне сказать или показать?» — спросил привратник.
«Я умею играть музыку», — ответил худой седой нищий.
Валлийская тройная арфа. Изготовитель Джон Ричардс. Британия, Уэльс, около 1750 г.
The Metropolitan Museum of Art
«Не бойся, — обратился он к сказителю, — ты сейчас увидишь все, но тебя никто не заметит».
Когда король узнал, что у ворот замка стоит арфист, он повелел привести его.
«Слушай, бродяга, у меня при дворе лучшие арфисты всей Ирландии». — И с этими словами он дал знак — арфисты начали играть. А худой седой нищий просто слушал.
«Ну, слышал ли ты когда-нибудь подобное?» — спросил его король.
«Слышал ли ты, о король, как мурлычет кошка над миской бульона? Или как гудят жуки в сумерках? Или как старая сварливая баба кричит на тебя во весь голос?»
«Слышал, и не раз», — ответил король.
«Так вот, — сказал худой седой нищий, — даже самые неприятные из этих звуков для моего уха милее, чем сладчайшая игра твоих арфистов».
Когда арфисты услышали столь дерзкие слова, они выхватили мечи и бросились на него. Но вместо того чтобы поразить его, они почему-то стали наносить удары друг другу. Вскоре случилось так, что один за другим они проломили друг другу черепа — и все пали с разбитыми головами.
Увидев это, король понял, что сейчас на глазах его же арфисты не только лишают его музыки, но и просто убивают друг друга.
«Повесьте того мерзавца, кто все это устроил, — приказал он. — И если сегодня я не услышу новый рассказ, то просто оставьте меня в покое».
Тогда стражники схватили худого седого нищего, повели его к виселице и повесили его без какой-либо надежды на спасение. Они вернулись в королевский зал, и кого же они там увидели? На скамье, поднеся кружку эля ко рту, сидел все тот же нищий!
«Тебя сюда никто и никогда не приглашал! — воскликнул капитан стражи. — Мы ведь только что повесили тебя? Как ты, во имя всех святых, оказался здесь?»
«Ты это мне говоришь?»
«Кому же еще?» — вскричал капитан.
«Так пусть же твоя рука обернется свиной ногой, стоит тебе только подумать о петле! С какой стати ты болтаешь, будто повесил меня?»
Стражники поспешили обратно к виселице и обнаружили, что на ней висит любимый брат короля.
Они поспешили обратно к королю, который к тому времени уже крепко спал.
«С вашего позволения, государь, — обратился к нему капитан, — мы повесили этого бродягу, но он снова сидит здесь, как и прежде».
«Так повесьте его еще раз», — пробурчал король и снова погрузился в глубокий сон.
И вновь стража повесила худого седого нищего — только на этот раз, заглянув на виселицу, увидели они, что в петле болтается главный арфист короля. Капитан стражи был крайне озадачен.
«Ну что, ты хочешь повесить меня в третий раз?» — спросил его нищий.
«Проваливай-ка отсюда куда хочешь, — ответил ему капитан, — и побыстрее, чтобы духу твоего здесь не было. Ты и так уже доставил нам достаточно неприятностей и хлопот».
«Вот теперь ты мыслишь здраво, — сказал нищий. — И поскольку ты отказался от попыток повесить незнакомца только за то, что он считает вашу музыку дурной, я скажу тебе вот что: если ты вернешься к виселице, то найдешь своих друзей сидящими на траве подле нее — в добром здравии, как будто с ними ничего и не случалось».
Сказав это, он исчез. А сказитель очутился на том месте, где он впервые повстречал старика, и его жена все еще ждала с экипажем и лошадьми.
«Ну, — сказал худой седой нищий, — я не буду больше тебя мучить. Вот тебе и повозка, и лошади, и деньги, и жена: распоряжайся ими, как пожелаешь».
«Я благодарю тебя за возвращение экипажа, лошадей и гончих, — ответил сказитель, — но жену и деньги можешь оставить себе».
«Нет, — возразил нищий, — мне не надо ни того ни другого; а что касается твоей жены, не думай о ней плохо за то, что она сделала. Она не могла поступить иначе».