Чтение онлайн

Что случилось? — спрашивал весь его недоуменный вид.

— Время! — гремел зал. И сотни левых рук взлетели в воздух, демонстрируя циферблаты на запястьях, а сотни правых так громко стучали пальцами по стеклышкам часов, что казалось, будто в театр ворвался трамвай.

Липрандо растерянно подносил к глазам собственные часы, потом прижимал их к уху и, успокоенно вздохнув, вскидывал над залом жестом, который, хоть циферблат и нельзя было разглядеть, ясно говорил, что на нем ровно семь.

Зрители взглядывали на свои часы. Но и они показывали примерно семь часов и одну минуту. Ожидание, долгое, томительное, выводящее из себя самых стойких, продолжалось чуть меньше шестидесяти секунд Само оно, ожидание, тоже было номером — первым номером программы.

А затем великий Липрандо небрежным жестом отрывал от занавеса шнур длиной метра в четыре и подкидывал его вверх. Коснувшись при падении одним концом пола, шнур так и продолжал держаться только на этом конце — словно змея, стоящая на собственном хвосте. А Липрандо, деловито потерев руки, лез по шнуру вверх, пробовал дотянуться с верхнего конца его до потолка, безнадежно махал рукой, соскальзывал вниз и отправлял единым движением бровей веревку за кулисы.

Даже те, кто читал про этот знаменитый фокус индийских факиров и знал, что вся сила тут в гипнозе, терялись при виде таких чудес.

Киношники и телеоператоры за километр обходили клубы, в которых выступал Липрандо. Что хорошего, если зрители полчаса смотрят, как на экране неистовствует в восторге зал, и видят, что причина этого — нелепые жесты кудлатого человека, стоящего на сцене с веревкой в руках.

О Липрандо ходили легенды, но — увы — его редко узнавали на улице. А вот Егоретти — узнавали всюду и везде. Потому что его фокусы заняли прочное место в телепрограммах всех студий страны. Но нет полного счастья! И когда Егоретти в цирке приходилось выступать сразу после Липрандо, то хлопали ему разве что из вежливости. Подумаешь, умеет восстанавливать из кусочков бумаги собственную афишу, вынимать из воздуха десятирублевка, а из шляпы — живых гусей средней упитанности! Ловкость рук, только и всего. Каждый может, да практики не хватает.

Мудрено ли, что Липрандо и Егоретти невзлюбили друг друга?

Но, конечно, соперничество двух титанов никогда бы не зашло так далеко, не встань между ними женщина.

Лариса Черкасская носила большой портфель, маленький носик, тридцать четвертого размера туфли и улыбку, обращенную ко всему на свете, не считая мужчин. Ее артистическая карьера, в соответствии с лучшими традициями кинокомедий, началась с деятельности уборщицы. Не прошло, однако, и полугода, как Лариса выдвинулась: ей стали поручать вытирать пыль с трапеций.

Тогда-то на нее и упал взгляд Егоретти. Через полчаса он уже потребовал в дирекции расширения своего номера. Ему была нужна девушка, чтобы подавать шляпы и принимать гусей. А еще через два дня Липрандо, повысив деловую квалификацию, выразил готовность ежевечерне четвертовать кого-нибудь на глазах у публики. И, ради бога, не надо беспокоиться о подготовке кадров, он готов подобрать себе этого кого-нибудь.

Конечно, его номер пришелся Ларисе больше по душе. Приятно оказаться в центре внимания и слышать, как охают в зале, когда два меча (полученных Липрандо в подарок от знакомого несамурая) со свистом рассекают воздух, — вместо того чтобы рассекать тебя.

У директора великий Липрандо говорил о четвертовании. На самом деле он просто шинковал милую девушку, точно любительница солений — сентябрьскую капусту. (На первом представлении брызги долетали до половины партера, и по меньшей мере треть зрителей лежала в обмороке; пришлось дирекции указать увлекшемуся гению на неуместность подобных штучек.)

Егоретти решил, что его долг уберечь Ларису от этой пассивной славы. Он стал сжигать ее в клетке, на каждой из решетчатых стенок которой висел пудовый замок, — словно только что с колхозного амбара. И Лару тоже стали узнавать на улице — номер, конечно же, передавался по телевидению.

Но когда передачу захотели повторить, разыгрался скандал. Телезрители увидели, как, с соблюдением всех обычных церемоний, Егоретти накрывает черным бархатом… пустую клетку.

А через несколько секунд рабочий сцены Сидорчук на глазах у тех же зрителей схватил Егоретти за шиворот:

— Живого человека жжешь?! Ах ты!..

— Да в чем дело?

— Лариса не спустилась в люк!

Одним толчком Егоретти опрокинул горящую клетку (чуть не придавив сбитого им предварительно с ног ударом между глаз Сидорчука) — и ничего в ней не обнаружил… Ларису нашли только через полчаса. Она дремала на диванчике в фойе.

Даже великому Липрандо не простили бы такой штучки. (“И это член профсоюза!” — сказал директор.) Если бы на следующий день, за час до намеченного экстренного заседания месткома, тот не вышел на сцену с новым номером. Он воткнул в сцену тросточку, та тут же принялась расти, дала зеленые побеги и вскоре превратилась в развесистое дерево, на кончиках ветвей которого повисли огромные абажурно-оранжевые апельсины. Обрывая плоды, Липрандо начал забрасывать ими зал. Счастливчики и счастливицы под бурные аплодисменты чистили апельсины, отправляя в рот мясистые крупные дольки. Когда последний оранжевый шар был доеден, Липрандо взмахом руки обратил дерево в тросточку, дал сигнал опустить занавес, но тут же спохватился и попросил все-таки вернуть ему для отчета перед бухгалтерией хотя бы кожуру. Хотите — верьте, хотите — нет, но ни клочка ее в зале не нашлось.

На следующий дель билеты в кассе вообще не продавались — все расхватали организации. Но на этот раз дерево засохло на корню, не успев дать апельсины. Потому что позади Липрандо появилось огромное зеркало. (До сих пор неизвестно, где Егоретти взял столько алюминиевой фольги. Впрочем, на то он и фокусник.) А в зеркале никаких чудес видно не было. Смешные жесты смешного человека в смешной одежде…

И тогда на следующий день Липрандо… А впрочем, сколько можно пересказывать подвиги и подвохи? Истинная борьба не знает конца. Как и истинное искусство. А Лариса?

— Я предлагаю разыграть в карты право повести ее на новогодний вечер, — сказал Егоретти.

— В подкидного, — ответил Липрандо.

— …А дальше можно не играть, — сказал Егоретти, когда колода растаяла, и бросил на стол шесть старших козырей.

— Конечно, — ответил Липрандо, показывая ему те же самые карты.

— Это нечестно! В колоде есть только один козырной туз! Оставьте ваши чертовы штучки с гипнозом для сцены!

— Как и вы — свои карточные фокусы.

Стол отъехал в сторону, соперники стояли теперь лицом к лицу, грудь к груди, сверля друг друга глазами.

Потом Липрандо мягко обнял Егоретти за талию, провел к большому креслу и устроил его там поудобнее.

А затем вышел в фойе, где в этот час находились только члены гастрольной группы. Было шумно, и весело, и беспокойно. Но по мере того, как Липрандо проходил через фойе, шум стихал.

Он остановился перед Ларисой, поклонился и пригласил ее на танец.

— Боже мой, — воскликнула она, — да посмотрите же на себя в зеркало!

Голову Липрандо украшала корона из двух десятков карт, а место галстука на шее занял его собственный брючный ремень. Большим мастером все-таки был этот Егоретти!