Чтение онлайн

Так что — навскидку — обычный мужчина, без отличительных примет. Если не принимать во внимание то сочетание черт, кое женщины привыкли считать неотразимым. Высокий — метр восемьдесят шесть, черноволосый (очень уж любят по такому случаю поминать вороново крыло), с высокими скулами и острым волевым подбородком. Нос — аристократический, в меру крупный и в меру прямой, глаза — загадочно карие, хотя по его заносчивому утверждению банальные. Одно время он даже носил стальные линзы, проникшись хладнокровным взглядом типичных убийц из криминальной кинохроники. Но это не лучшим образом сказывалось на имидже адвоката, и от прихоти пришлось отказаться. Кроме того, каждый вечер снимать линзы и промывать их специальным раствором было утомительно.

А в последние годы, пресытившись походами в парикмахерские, где как нарочно завели моду водворяться вьетнамцы и турки, он решил слегка отпустить волосы. И остался доволен: как ни странно, этот штрих ему шёл.

Но что таило истинную банальность, куда более плоскую нежели цвет его глаз, так это имя. Простое, и резкое, обыденное аж до саркастического cliche.

Алан Блэк.

Конечно, где-нибудь в Японии или Белоруссии население бы с этим поспорило, но в центре Лондона он был всё равно что очередной Нгуен во Вьетнаме.

От постылости упасало лишь среднее имя. Но оно фигурировало в документах, попадавшихся на глаза немногим — либо тем, без кого не обойтись, либо устраняемым свидетелям, имевшим неосторожность узнать чуть больше, чем полагается.

Оно досталось Алану от отца.

Было ещё и третье — от деда. Ему повезло не просочиться в бумаге по той простой причине, что не слишком сведущие в орфографии родители чуть не передрались у стойки регистрации за право отстоять единственно верное на их взгляд написание. Затем общим решением выбрали не гневить досточтимого предка и ограничились только двумя именами. Уже за одно это Алан их презирал. Вычитал в десять лет в какой-то эзотерической книженции, что неправильно награждать ребёнка именем, позаимствованным у другого, и кичился с тех пор этим знанием.

А уж когда Торн Блэк угодил в тюрьму, вовсе взирал на среднее имя с отвращением. Не из-за того, что совершил его исконный владелец, а из-за того, что он имел неосторожность попасться.

Пробыл отец там, впрочем, недолго; кроме того, заточение придало ему шарма, окутало ореолом романтизма, подогрело к нему интерес. Ещё бы: не всякого гончие из MI5 [1] так красиво «берут» прямо в старинном джентльменском клубе за стаканом превосходного виски и томиком Оскара Уайльда в тиснёном серебряном переплёте. Когда за его поясницей сомкнулись хромированные браслеты, а на плечи опустились тяжёлые руки в перчатках, он успел напоследок ещё процитировать:

— Единственная разница между святым и грешником та, что у святого всегда есть прошлое, а у грешника — будущее.

Уж он-то знал, что его будущее не заржавеет.

Сэр Торн в первый же день превратил свою камеру в дипломатическую приёмную. А три недели спустя был освобождён под залог: практика, не применяемая в британской пенитенциарной системе — официально, для большинства. Для таких, как он — не только практикуемая, но в больших кабинетах ещё и поощряемая во благо нации. И микроэкономики собственных карманов (но это уж частности).

С тех самых пор он наделил супругу не слишком лестным прозвищем Laughing Toxin [2], поскольку та завела привычку ехидненько и гадливо смеяться, завидев его. Она в свою очередь нарекла его Old Lag [3]. Обоим в те годы было как-то совсем не до сына: они оформляли развод, затем передумали, затем жили порознь, футболя юного Блэка туда, и обратно, и к бабушкам-дедушкам-тётям (последние донельзя религиозные, все как на подбор в длинных платьях, что рясах, с картонным печеньем в хрустальных вазочках и с одержимой святостью в глазах).

Затем съезжались и долго мирились, аж дом ходил ходуном…

А потом сэр Торн Блэк покончил с собой.

Ну, что его на самом деле убили, было прекрасно понятно — равно как понятно и то, что копать в этом направлении крайне нежелательно, если не довлеет острая необходимость преждевременно последовать за ним.

Ядовитой матери внезапно стало не до смеха.

А сын в очередной раз угодил в её поле зрения, словно объект в прицел снайпера. Она окружила мальчика заботой, как тело в гробу окружают цветами. Прониклась его увлечениями — точнее, посетовала на их отсутствие и пообещала помочь что-нибудь подобрать.

Толком не вникая, что «мальчику» уже было шестнадцать, и он давно обитал в своей личной системе ценностей и координат, куда ходу не было никому.

[1] MI5 (Military Intelligence, Section 5) — служба внутренней разведки Великобритании.

[2] Laughing Toxin — смеющийся яд (англ.)

[3] Old Lag (буквально: «старый зэк») — британский сленг для арестантов, отсидевших уже не один раз.

Сцена 2. Логистика и аристократия

Суббота, 08 октября 2016 года

Теперь ему тридцать шесть. Двадцать лет минуло со дня смерти отца.

Алан положил одинокую белую розу перед надменным кладбищенским кельтским крестом и прошептал вполголоса проклятие, которое могло сойти за молитву. Он предпочёл бы чёрный цветок, но решил не страдать драматизмом. Как есть — сойдёт. А ещё одну розу подарит контессе. Скажет, вырастил её в своей личной оранжерее.

И почти не соврёт. В конечном итоге, не обязательно быть владельцем на бумаге, чтобы всё принадлежало тебе.

***

Едва он вышел за ограду, прикрыв скрипящую ревматоидную калитку, как начал накрапывать дождь. Роза вмиг посвежела, пальто расцвело бриллиантами капель. Первый же остановленный таксомотор управлялся, к его удивлению, не приезжим.

Хлопнула дверца, салон обдал запахом персикового wunderbaum[1], кэб повёз его на встречу с контессой Ираидой Ван дер Страпп. То есть, графиней, разумеется, но такого напыщенно итальянского происхождения (в довесок к её британским и швейцарским корням, а также голландской фамилии), что эта женщина требовала называть себя непременно контессой [2]. Что ж, её требование не подпадало в категорию невыполнимых, и Алан был рад услужить синьоре в летах, с грацией кошки и жалом змеи.

Алан Блэк не забывал людей. Он мог позабыть имена, даты, номера кабинетов, но людей — никогда. Особенно тех, кто являлся в его жизнь с парадного входа — по красной ковровой дорожке, в шляпе, с остро отточенной иронией вместо шпаги.

Контессу Ван дер Страпп ему представили не в коллегии адвокатов, не в клубе, не в зале суда и даже не на чаепитии у королевы (где ему всё равно покуда не удалось блеснуть), а во вполне невинной обстановке. Насколько, конечно, может быть невинной обстановка, где присутствуют три баронессы, один закоренелый марксист, словно со страниц летописи прошлого века, и коньяк, чей аромат стирает границы не только между дозволенным, но и меж поколениями.