Чтение онлайн

Это был не магический приговор. Это был Анти-NMDA-рецепторный энцефалит.

Теперь нужно было это доказать.

Я оглядел палату.

Как я и предполагал, в углу, в специальном шкафу, стояло базовое лабораторное оборудование, необходимое для экстренных анализов в ВИП-палате. Небольшая центрифуга, микроскоп, набор стекол и реагентов для простых окрасок. Этого было более чем достаточно.

Я быстро, отточенными движениями, взял у пациентки пробу венозной крови. Затем, найдя доступ к люмбальному катетеру, который ей установили при поступлении, набрал в шприц несколько миллилитров спинномозговой жидкости.

Отнес пробирки к центрифуге и запустил ее.

Через пять минут у меня на руках была сыворотка крови, очищенная от форменных элементов. Я приготовил несколько тонких мазков ее же ликвора на предметных стеклах — там было достаточно нервных клеток. Затем обработал стекла ее собственной сывороткой и добавил каплю флюоресцентного реагента. Теперь оставалось только ждать. И надеяться.

Через десять минут я подошел к микроскопу. Поставил первое стекло, настроил свет и фокус, прильнул к окулярам.

И увидел.

Вот оно. Не просто клетки. А клетки, окруженные зловещим, призрачным, зеленоватым свечением. Как будто на них набросилась стая микроскопических светлячков-пираний, облепив со всех сторон. Это и были они. Антитела. Прямое, неоспоримое, видимое глазу доказательство моей теории.

Я оторвался от микроскопа. В голове была абсолютная, звенящая ясность. В руках — неопровержимые улики. Я был готов встречать комиссию.

Дверь в палату открылась потому что уже подошел назначенный час. Вошла вся комиссия во главе с Журавлевым и Демидовым. Их лица выражали вежливое нетерпение.

— Ну что, адепт Разумовский? — с ухмылкой произнес Журавлев, усаживаясь в кресло. — Три часа прошли. Мы готовы выслушать ваше заключение, которое, я полагаю, не будет сильно отличаться от выводов предыдущих десяти консилиумов.

Я не стал отвечать сразу. Вместо этого я подошел к аппарату ЭЭГ, который все еще стоял у кровати пациентки, и взял в руки длинную распечатку с идеально ровной, безжизненной линией.

— Магистры, позвольте мне сначала продемонстрировать то, что видели и вы, и все целители до меня, — я развернул перед ними бумажную ленту. — Вот данные электроэнцефалографии. Активность коры головного мозга почти на нуле. Заключение ваших специалистов — «устойчивое вегетативное состояние» без шансов на восстановление. Верно?

В кабинете раздалось несколько согласных кивков. Это был факт, с которым никто не мог спорить.

— Верно, — кивнул Демидов. — К чему вы клоните, Разумовский?

— Я клоню к тому, что в этом деле есть одно фундаментальное противоречие, на которое, кажется, никто не обратил внимания, — я положил распечатку на стол. — Согласно вашим же записям в истории болезни, все остальные витальные показатели пациентки — работа сердца, дыхание, метаболизм — поддерживаются на удивление легко. Без критических срывов, без постоянной необходимости в магической стимуляции. Уже полгода. Но это нетипично для вегетативного состояния. В таких случаях организм, лишенный центрального управления, начинает рассыпаться в разы быстрее, несмотря на всю аппаратную поддержку.

Я обвел их взглядом. На лицах некоторых магистров появилось недоумение. Кажется, они начали понимать, к чему я веду.

— У меня возникло ощущение, что мы видим следствие, но упорно игнорируем истинную причину.

— Это очень смелая, но абсолютно бездоказательная теория, Разумовский, — скептически заметил Демидов. — Просто красивая гипотеза.

— Любая теория бездоказательна, пока не найдены факты, — парировал я. — Это несоответствие заставило меня искать дальше. Искать тот самый триггер, который мог бы лишь имитировать подобное состояние, но не быть им на самом деле. И я его нашел.

Я подошел к столу, где лежала пухлая папка с историей болезни, и открыл ее на нужной странице. Той самой, которую все до меня пролистывали, не придавая значения.

— Вот здесь, — я постучал пальцем по одной-единственной строчке. — Десять лет назад. Плановая операция по удалению доброкачественной тератомы яичника.

— И что? — нахмурился Демидов. — Мало ли у кого что удаляли. Какое это имеет отношение к делу?

— Самое прямое, Магистр. Тератома — уникальная опухоль. Она может содержать нервную ткань. И я предположил, что иммунная система пациентки, атаковав когда-то эту опухоль, выработала антитела, которые после магического удара, ослабившего ее защитные барьеры, смогли проникнуть в мозг и начали атаковать ее собственные NMDA-рецепторы. То, что мы видим — «вегетативное состояние». Это блокада мозга. Аутоиммунная агрессия.

— Фантастика, — фыркнул кто-то из комиссии. — У вас есть хоть какие-то доказательства, кроме этой старой записи и ваших бурных фантазий?

— Я предвидел такие возражения, магистры, — я подошел к микроскопу, который стоял в углу. — Поэтому я провел простой тест, чтобы подтвердить свою гипотезу.

Я жестом пригласил Журавлева.

— Магистр, прошу вас. Взгляните. Это базовое иммунофлюоресцентное исследование образца ликвора пациентки, обработанного ее же сывороткой.

Журавлев с нескрываемым скепсисом подошел к микроскопу и, нагнувшись, прильнул к окулярам. На мгновение он замер. Затем резко выпрямился, посмотрел на меня с выражением полного изумления, и снова приник к микроскопу, будто не веря своим глазам. Наконец, он молча, с абсолютно каменным лицом, отошел в сторону и едва заметно кивнул Демидову.

Демидов, заинтригованный такой реакцией, тоже подошел, посмотрел в окуляры. Его лицо стало таким же ошеломленным.

Я дал им несколько секунд, чтобы осознать увиденное, а затем произнес свой вердикт. Четко, спокойно, как приговор предыдущему диагнозу.

— Магистры. Как вы сами только что убедились, моя теория подтвердилась. Это не «пост-магическое выгорание коры головного мозга». Это острая, но излечимая форма аутоиммунного энцефалита. И самое главное… — я сделал паузу, обводя взглядом их потрясенные лица, — я знаю, как вернуть ее к жизни.

В палате повисла оглушительная тишина. Пятеро Магистров, цвет владимирской медицины, молча смотрели то на меня, то на изображение в микроскопе, то на неподвижную девушку на кровати. Их мир, такой понятный и упорядоченный еще пять минут назад, рухнул.

Первым дар речи обрел Демидов. Его лицо, до этого выражавшее лишь скуку и раздражение, теперь горело неподдельным научным восторгом.

— Анти-NMDA-рецепторный энцефалит… — он почти выдохнул это слово. — Конечно! Вот оно что! Значит… — он обернулся к Журавлеву, и его глаза заблестели, — значит, протокол должен быть следующим: немедленная пульс-терапия сверхвысокими дозами кортикостероидов для подавления аутоиммунной атаки! Экстренный курс плазмафереза для механической очистки крови от антител! А затем — поддерживающая терапия иммуноглобулинами! Вы же понимаете, Аркадий Платонович, что это значит?!