Чтение онлайн

— Внимание, — произнес он, и в зале мгновенно воцарилась тишина. — Сначала оглашу список тех, кто не прошел аттестацию и будет допущен к пересдаче не ранее, чем через три месяца.

Он зачитал четыре фамилии. Примерно десятая часть нашего потока. Не так уж и плохо.

— Всех остальных я поздравляю, — Демидов позволил себе легкую улыбку. — С этого момента вы официально получаете ранг Подмастерья. Ваши данные уже внесены в систему Гильдии. К сожалению, традиционного банкета по этому поводу не будет в связи с эпидемиологической обстановкой «Стеклянной Лихорадки». Но никто не мешает вам скромно отпраздновать это событие в своей компании.

Он сделал знак ассистенту, и тот начал раздавать нам темно-синие папки с дипломами. По залу прокатились радостные крики, смех, кто-то начал хлопать. Все подорвались со своих мест, поздравляя друг друга. А мои новые товарищи, Ольга и Киржаков, все еще сидели, глядя на меня с таким видом, будто я только что на их глазах превратил воду в вино.

Я держал в руках темно-синюю папку с тиснением Гильдии. Внутри, на плотной гербовой бумаге, было выведено мое имя, а под ним — новое звание: «Подмастерье».

Простая формальность.

Но эта «корочка» меняла все.

Раньше, будучи адептом, я мог лишь стоять в сторонке и наблюдать, как лечат другие, изредка подавая инструменты или выполняя мелкие поручения.

Теперь же я имел полное, официальное право самостоятельно осматривать пациентов, ставить диагнозы, назначать лечение. Ассистировать на самых сложных операциях.

Конечно, ранг адепта никогда по-настоящему не мешал мне ставить верные диагнозы и спасать людей, когда это было необходимо. Я бы делал это в любом случае, просто потому что не мог иначе. Но теперь… теперь все менялось.

Это было не просто повышение. Это был допуск к настоящей работе.

Мой взгляд скользнул по ликующей толпе. И, конечно же, я их увидел.

В стороне, с ленивыми, самодовольными улыбками, стояли те самые два мажора-аристократа. Дипломы они тоже получили.

Я усмехнулся про себя. На всех частях экзамена их и близко не было. А вот за результатом — тут как тут. Юркие ушлепки. Что ж, вот так и выглядит реальный мир. Деньги и власть всегда найдут короткий путь в обход общих правил. Это нужно было просто принять как аксиому и не тратить на это нервы. Тем более они вряд ли кого будут лечить. Скорей всего им приготовлено уже теплое административное местечко.

Киржаков, сияющий от счастья, и Ольга, смущенно улыбающаяся, подошли ко мне.

— Ну что, коллега Подмастерье! — весело хлопнул меня по плечу Киржаков. — Теперь-то можно со спокойной совестью и отметить!

— Как-то неловко отмечать в обед, — заметила Ольга, поправляя свою косу. — Давайте хотя бы до вечера подождем, приведем себя в порядок? Я приоденусь, накрашусь…

— Я, пожалуй, откажусь, ребята, — сказал я. — У меня тут еще дела… пациент один.

Киржаков удивленно посмотрел на меня.

— Погоди. Ты же, вроде, из Муромской больницы? У тебя и во Владимире уже свой пациент завелся? Ты когда успел?

— Так получилось, — я не стал вдаваться в подробности. — Но вечером, в принципе, я свободен. Можно где-нибудь посидеть, отметить. В Муром мне только завтра, и то, думаю, не с самого утра.

Мы быстро договорились встретиться вечером в небольшом баре, о котором с восторгом рассказывал Киржаков, и разошлись.

Они отошли, оживленно обсуждая вечерние планы, а я, не теряя ни секунды, поймал у выхода из Гильдии такси. Адрес больницы слетел с языка сам собой. Времени было в обрез.

Реанимация. Я почти бегом пронесся по гулкому коридору и, не сбавляя шага, толкнул дверь в бокс, где лежал отец Вероники, на ходу срывая с плеча дорожную сумку и бросая ее в угол.

Картина, открывшаяся мне, подтвердила худшие опасения.

Вероника стояла у кровати, ее лицо было бледным и осунувшимся, но она не плакала. Она работала. Собранная, напряженная, она отчаянно пыталась стабилизировать состояние отца, постоянно что-то подправляя в настройках капельницы и сверяясь с мониторами.

Один мой профессиональный взгляд на экран подтвердил это: давление снова ползло вниз, сатурация была на критических отметках, а редкое, неровное дыхание отца и восковой оттенок его кожи кричали о том, что септический шок набирает обороты.

— Илья! — она обернулась на звук шагов, и в ее глазах на мгновение вспыхнуло облегчение. — Наконец-то! Я уж думала, не успеешь! Папе… ему все хуже и хуже. Антибиотики, кажется, перестали помогать…

— Потому что это не просто инфекция, — бросил я, уже подходя к кровати и натягивая на руки перчатки из ближайшего диспенсера. — Они не справляются, потому что сидят в «карманах». Так, что у нас по последним анализам?

Вероника протянула мне планшет с последними данными, не сводя с меня встревоженного взгляда. Я бегло пробежал глазами по цифрам. Лейкоцитоз не снижался, С-реактивный белок зашкаливал — все кричало о том, что воспалительный процесс в организме не утихает, а, наоборот, тлеет, как торфяной пожар.

— Понятно, почему антибиотики не работают, — сказал я, даже не взглянув на Веронику, мой взгляд был прикован к мониторам и к восковому лицу ее отца. — Инфекция не сидит на поверхности. Она прячется. Мне нужно его осмотреть.

Её отец был на самой грани сознания. Он не говорил, но на особенно резкие звуки или прикосновения реагировал тихим, страдальческим стоном. Это было плохо. Но это означало, что мозг еще жив.

Нужно было подтвердить свои догадки.

Я уже собирался положить руку на живот пациента, чтобы…

— Эй, парень! А ты кто такой будешь?! — раздался женский голос.

Я обернулся. У входа в бокс, подбоченившись, стояла суровая на вид бабуля в форме охранника. Вид у нее был такой, будто она лично охраняла врата в рай и только что поймала безбилетника.

— Я тут сижу, никого не трогаю, а тут ты проносишься мимо, как ураган! Сумку свою тащишь, халат торчит, весь такой деловой! Я сначала подумала — наш, лекарь. А потом пригляделась — лицо-то незнакомое! Ты как сюда вообще прошел? А ну, показывай пропуск!

Я мысленно усмехнулся. Серьезная дама.

— Успокойтесь, бабу… эм… уважаемая, — сказал я как можно мягче. — Я лекарь. Просто не из вашей больницы, из Мурома. Приехал помочь коллегам.

— Из Мурома? — она недоверчиво сощурилась. — Ишь ты, гастролер. А документики у тебя есть, гастролер?