Чтение онлайн

Мы много с ней разговаривали. И Торан, даже устав от постоянного наблюдения за мной, разрешал нам обеим оставаться во дворе. Может, потому что Сандра своей мягкостью, своей спокойной манерой говорить напоминала ему наших женщин. Но этот вид был обманчив. Я быстро поняла то, чего Торан, погружённый в свои тревоги, не замечал. Внутри Сандры был тот самый дух свободы, которого я так желала. Он не выплёскивался наружу, не бросал вызов — он просто был. Тихо, но незыблемо. Она делала то, что хотела, говорила то, что думала, и при этом оставалась в рамках, понятных моему брату. Это было искусство, которому я только училась.

Сандра неспешно катила мою коляску по дорожкам двора. Она часто останавливалась для отдыха, так как её ноги, хоть и вернулись к жизни, всё ещё были слабы. Но в этих остановках не было досады — только терпение и благодарность за то, что она вообще может стоять.

Она рассказала о себе, о своём муже Фредерике, которого любила так сильно, что это чувство, казалось, заполняло всю её. О том, как он поддерживал её в болезни. О своей дочке, и о том, что ждёт ещё одного малыша. Когда она говорила об этом, её лицо светилось таким теплом, таким счастьем, что у меня щемило сердце.

Я тоже хотела вот так — по любви. Не по расчёту, не по воле отца, не для укрепления рода. Чтобы внутри росло это тихое, огромное счастье от мысли, что ты нужна, что тебя любят не за тело, не за способность родить наследника, а просто так. За то, что ты — это ты.

Сердце сжималось от белой зависти. Не той, чёрной и злой, что толкает на дурные поступки. А светлой и горькой, от которой хочется плакать, потому что понимаешь: тебе такое не светит. Никогда. Твой удел — Карьян, его тяжёлые руки и холодные глаза. Твоя судьба — быть одной из многих в его гареме, рожать детей, которых у тебя отнимут, и молчать. Всегда молчать.

Я смотрела на море, слушала крики чаек и чувствовала, как внутри, под грузом страха и отчаяния, растёт что-то новое.

— А у Александра есть жена? — неожиданно для себя спросила, тут же смутилась своего вопроса, чувствуя, как жар заливает щёки, — Он столько работает, — попыталась замаскировать свой интерес, делая вид, что просто удивляюсь его трудолюбию, — Ни отдыха, ни покоя. Кто-то же должен за ним присматривать?

— Нет, — ответила Сандра просто, — Больше нет.

В груди дрогнуло… Сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее. Я не знала, что именно вызвало эту реакцию — облегчение что нет? Или боль от слова «больше»? Я опустила глаза, боясь, что Сандра прочитает в них слишком много.

— Была, — продолжила она тихо. — Он рассказывал мне немного. Любовь к ней всё ещё живёт в его сердце. Я это вижу. В том, как он иногда замолкает, глядя в пустоту. В том, как он лечит — так, будто каждая спасённая жизнь приближает его к ней. В том, как он одинок, хотя вокруг столько людей.

Я молчала, переваривая услышанное. Александр, такой сильный, такой уверенный, такой живой — и внутри него эта незаживающая рана. Он тоже знал, что такое потеря.

— И я его понимаю, — добавила Сандра тихо, она положила руку на свой живот, и лицо её осветилось той особенной, материнской нежностью, — Если бы я потеряла Фредерика, если бы он ушёл… я бы не смогла так сильно полюбить кого-то другого.

— Это так грустно, — прошептала я.

Сандра кивнула.

— Да. Но и прекрасно. Знать, что такая любовь существует. Что она возможна.

Она сжала мою руку, поддерживая.

Я не ответила. Завтра приедет отец… Не один.

АЛЕКСАНДР

Я стоял у окна своего кабинета и смотрел во двор, где на скамейке сидели две женщины. Сандра и Джаади. О чём они говорили? Джаади улыбалась — впервые за эти дни я видел её улыбку такой... живой. Не той вежливой, испуганной полуулыбкой, которой она встречала меня, а настоящей. Свободной.

Со мной что-то происходило…

Я отвёл взгляд, сделал глоток остывшего кофе. Горький. Таким же горьким было осознание, которое подкрадывалось ко мне последние два дня, а сегодня накрыло с головой.

И я был этим недоволен…

Я выстроил свою жизнь в этом мире чётко, как расписание процедур. Работа. Пациенты. Лечебница. Иногда — короткие разговоры с Лоренцо ван Дейком. Иногда — воспоминания, которые я научился запирать в самый дальний ящик сознания. Всё было просто. Понятно. Безопасно.

И вдруг — эта девушка с фиолетовыми глазами, которая смотрит на меня так, будто я единственный, кто ее понимает. Которая вздрагивает от моих прикосновений, но все же поднимает взгляд. Которая говорит о свободе с такой тоской, что у меня внутри всё переворачивается.

Быть может, это приход весны…

Я всегда был одинаково внимателен ко всем пациентам. И мужчинам, и женщинам. И свободным, и в браке… Я гордился этим. Профессиональная этика, выученная ещё в институте, доведённая до автоматизма годами практики. Никаких личных чувств. Только работа. Только помощь. Только результат.

Но никогда сердце не ёкало так. Когда она спросила, зачем процедура, если дело в ней самой. Когда смотрела на меня этими своими аметистами…

Давно забытое чувство. Пугающее до одури.

Потому что я не имел права. Не имел права чувствовать это к ней. Она — пациентка. Она — невеста другого. Она — из мира, где такие чувства между чужаками невозможны. И я — тот, кто должен лечить, а не влюбляться. Особенно после Олеси. Особенно после всего, что было.

Я сжал чашку так, что костяшки побелели.

Похоже, все же весна…

Дурацкие, неуместные так некстати пробудившиеся гормоны.

Я знаю Джаади всего два дня. Всего два дня. Сорок восемь часов с момента, когда ее брат Торан внёс её в мою лечебницу на руках, как раненую птицу. Два дня — это ничтожно мало, чтобы понять человека. Чтобы почувствовать что-то, кроме профессионального интереса.

Но когда мы оставались вдвоем, избавившись от ее брата, она словно преображалась. Напряжение уходило из плеч, исчезала та затравленность, с которой она косилась на дверь. Лицо расцветало свободой. Это было единственное слово, которое приходило на ум. Она осторожно улыбалась. Она говорила — не односложно, как при брате, а целыми историями.

За этим можно было вечно наблюдать. Что я и делал, пока проводил процедуру. Водил электродами по её ногам, проверял чувствительность, настраивал аппарат — а сам краем глаза ловил каждую эмоцию на её лице. Как взлетают брови, когда она удивлялась моим рассказам. Как прикусывает губу, задумавшись. Как смешно морщит нос, когда я говорю что-то, чего она не понимает. Глупо. Непрофессионально. Опасно.

Стало не по себе. Я вспомнил, что так все начиналось с Олесей…

Та же лёгкость в разговоре, то же желание узнавать друг друга, те же украдкой брошенные взгляды, от которых внутри разливалось тепло. Тогда, в ординаторской, между ночными дежурствами и бесконечными историями пациентов. Мы говорили часами, смеялись над глупостями.