Чтение онлайн

Объявляется перерыв на пятнадцать минут. После перерыва допрос Ремлингера продолжается. Государственный обвинитель говорит: «Во всех названных районах — Карамышево, Новоселье, Кресты, Середькино — были массовые расстрелы. Вы обязаны были об этом знать и несете за это ответственность».

«О всех таких случаях местные комендатуры должны были доносить через меня в штаб группы», — отвечает Ремлингер, и допрос продолжается в прежнем темпе:

«Но там все это происходило. Такие донесения вы получали?» — «Нет. Никаких сведений не поступало. Я бы сам вмешался». — «Но все это делалось по вашим приказам!» — «Нет. По моим приказам ничего не делалось». — «Но такие приказы издавались?» — «Нет. Ни мной, ни другими таких приказов о массовых расстрелах не издавалось».

Прокурор спрашивает Зоненфельда:

«Правду ли вы показали?» — «Ремлингер лжет!» — «Все, что вы показали, правда?» — «Да». — «Приказы Ремлингером издавались?» — «Да»…

Прокурор спрашивает Скотки:

«Вы вчера показали, что получали приказы о расстреле мирного населения, о сожжении деревень. Правду ли вы показали?» — «Да. Подтверждаю», — отвечает Скотки.

Прокурор спрашивает Янике:

«Вы подтверждаете?» — «Да, подтверждаю», — отвечает Янике.

Прокурор спрашивает Ремлингера:

«Ремлингер, вы на следствии говорили, что приказы такие — о сожжении населенных пунктов — вами спускались?» — «О сжигании — да…» — «Значит, в этой части признаете?» — «О сожжении деревень — да». — «Почему вы не хотите признать о расстрелах?» — «Никаких нет приказов о расстрелах за моей подписью. Я только переправлял дальше приказы, которые ко мне приходили. Но — в воинские части по охране железной дороги. Не могу сказать, какие части, потому что они все время менялись». — «В кавалерийский полк «Норд»?» — «Короткое время он был в подчинении. Для охраны железной дороги». — «И для проведения карательных мероприятий?» — «Нет. Эта дивизия была подчинена руководству карательными мероприятиями, а не полк. Один только раз полк занимался этим, когда нужно было проехать через лес, прочесать лес». — «В каких лагерях вы лично присутствовали?» — «Только один раз в лагере, который предназначался для мирных жителей, предназначенных для отправки в Германию». — «Кем был устроен лагерь?» — «Местной комендатурой». — «Но она была подчинена вам?» — «Номинально. Подчинялась штабу группы «Норд». — «Вы инспектировали этот лагерь?» — «Я посетил его. Случайно». — «В каком он был состоянии? Хорошем?» — «В хорошем, только грязном». — «Что вы сделали?» — «Распорядился, чтоб его вычистили». — «По данным предварительного следствия известно, что этот лагерь был в исключительно антисанитарном состоянии». — «Он не был чистым. Видно было, что там другие люди жили. Не убрано было». — «Сколько там жило?» — «Не знаю. Но когда я был там, человек двадцать было…»

Шум в зале.

«А раньше?!..» — «Не знаю. Меня это не касалось. Не подчинялся мне». — «Но вы знаете, что в этом лагере была массовая смертность?» — «Не знаю. Очевидно, вы имеете в виду другой лагерь». «Какой?» — «Не знаю…»

Шум в зале.

«Сколько лагерей было всего?» — «Не знаю». — «Комендант города обязан знать». — «Нет. Не может знать». — «Не может знать или не хочет знать?» — «Если б знал, то хотел бы сказать». — «Может быть, вы не хотите сказать потому, что там была массовая смертность? Морили голодом…» — «Если б я знал об этом и это было бы так, и то не было бы смысла скрывать, так как я не несу ответственность за это».

Прокурор спрашивает о тюрьме в Торгау:

«Как там было дело поставлено?» — «Вы меня спрашиваете, это было дело моих рук, я вам должен сказать: хорошо». — «Как вы попали в Будапешт?» — «По приказу из Берлина. В апреле». — «Какие обязанности несли?» — «Те же самые, что и в Пскове». — «Кого там расстреливали?» — «Никого не расстреливали». — «Евреев, наверное?» — «Ни одного еврея. Наоборот, большому количеству евреев я спас жизнь, вы этому не поверите». — «Кто их расстреливал?» — «Те, кто всегда этим занимался, СС, гестапо и другие. Я ничего общего не имел с ними и, когда имел возможность, спасал евреев». — «Где вы попали в плен?» — «В Будапеште, при попытке прорваться» — «При бегстве?» — «Из осажденной крепости пытались вырваться». — «И не вырвались?» — «Не удалось…» — «Как вас могли назначить начальником тюрьмы Торгау, если вы не разделяли фашистской идеологии?» — «Не Гитлер, не фашисты назначали, а генералы, как раз те, которые принимали участие в покушении на Гитлера. Если б я был фашистом, то, согласитесь, что сегодня я был бы генерал-фельдмаршал». — «Так вы, что же, проводили антифашистскую политику?» — «Я тоже не делал этого. Я воспитывал полноценных членов немецкого общества». — «Сколько по вашим приказам сожжено населенных пунктов?» — «Не знаю. Из данных — один, два, три, так как в январе месяце меня уже не было». — «Вы в Пскове были до двадцать восьмого февраля». — «Нет. Двадцать шестого декабря я был отозван на специальное задание, а третьего — четвертого февраля я вернулся. С третьего по шестнадцатое я был комендантом». — «Сколько приблизительно населенных пунктов сожжено в декабре?» — «Не знаю». — «А сколько донесений получили?» — «Они не ко мне приходили». — «Вы сказали, что вы ежедневно получали сводки (читает) о ходе эвакуации деревень и сжигании поселков. Здесь сказано: ежедневно сжигались один-два населенных пункта. Верно это?» — «Правильно». — «От кого вы получали приказ о сожжении населенных пунктов в полосе двадцати километров от железной дороги?» — «Не помню». — «А населенные пункты сжигали!» — «Нет, опять не по моему приказу… По моему приказу было только две попытки поймать партизан в районе Карамышево и (пропуск в записи)». — «Какие донесения вы получили об этих операциях?» — «Партизаны успели убежать. Единственная добыча — захватили танк немецкий, который был у партизан». — «А почему в результате этих операций были сожжены сотни населенных пунктов, уничтожены тысячи жителей?» — «Не знаю об этом». — «Вам недостаточно тех показаний — о том, что делали Скотки, Янике, Зоненфельд и другие по вашим приказам?» — «Нет, недостаточно». — «Вы верите, что они это сделали?» — «Верю, но это не по моим приказам, и я об этом ничего не знал». — «Что делалось с пленными партизанами?» — «По приказу высшего командования расстреливались». — «Это делалось в вашей комендатуре?» — «Это делали специальные части». — «Вы на предварительном следствии показали, что это делалось». — «Я и теперь это говорю. Когда я прибыл на должность коменданта, эти приказы уже были, так как борьба шла уже два года…»

Вопрос защитника:

«Вы показали, что вы окончили только народную школу. Достаточно ли этого в Германии, чтоб стать генералом?»

«Я стал генералом, следовательно — достаточно!»

Объявляется перерыв до шести часов вечера…

Да… Тактику «моя хата с краю, ничего не знаю» Ремлингер применил в полную меру своих ограниченных умственных способностей! Это понятно всем!

30 декабря. 18 часов. Показания свидетелей

Первым из свидетелей дает показания колхозник из деревни Ростково, Новосельского района, В. Ф. Федоров. Ему пятьдесят три года, он малограмотный. Рассказывает он о том, что произошло в деревне Ростково 23 декабря 1943 года:

«Скажу все точно, что было в нашей деревне. Пошли на работу…

Попадаются нам множество немецких стрябителей. Только принялись за работу, заслышали стрельбу. Староста неволит работать, а у нас руки вянут, ништо не ладится… Видим, горит Ростково, сожгли его. Мы бежим, шесть километров, все бежим, все бежим, пришли домой, деревня вся горит, а мы в валенках, вода кругом. Никого не нашли, ни одного человека никого не нашли. Ищем, все промокли… Нас осталось только десять человек… В сарай всех наших согнали, сожгли заживо… Нашли мы только трупы, которых половина сожжена.

Голову тронешь, она вся рассыпается, ноги, руки отсыплятся, только туша… Нам стало страшно… Выкопали утром земляночку, так и прожили два месяца с половиной, когда пришли герои наши… Ну, я бы этих грабителей, если б только мне дали власть, я бы их перерезал всех, не могу смотреть! Погибли… (Федоров перечисляет имена и фамилии). Внучка, четырех лет, как единая куколочка, мы ее берегли… Тридцать три человека только детей погибло. Всего шестьдесят четыре человека погибло…»

«Расстрелянные тоже были?» — спрашивает суд.

«Нет, расстреляны не были, все сожжены в одном сарае, только в другой постройке три туши было… Сгорели: моя жена, Мария Николаевна, пятьдесят три года, невесткина Инна — тринадцати лет… Двадцать третьего декабря сорок третьего года было».

«Фамилии карателей вам известны?»

«Фамилии солдат не знаю. Признать их не можем, потому что темно было… Они хуже зверей!.. И больше сказать нечего!»

Колхозница Евгения Ефимовна Сергеева, 1927 года рождения, из той же деревни Ростково, уцелевшая в числе десяти, находившихся в то утро на работе в лесу, рассказывает:

«Были на работе. Прибежала домой, деревня была объята пламенем. Никого нету… Семья Трофимовых — сын, трое детей и жена Андреева — пять человек; трое детей, моя мать сожжены и две племянницы. В каждой семье были дети, от года до пятнадцатилетних — дети. Все оказались сожженными. Девушка Мария Федорова. Одна девушка была расстреляна. Сожжены были в одном сарае».

«У подсудимых вопросы есть?»

«Нет!» — ответил каждый из подсудимых.

…Колхозница Филиппова Наталья Прокофьевна, 1901 года рождения, из деревни Замушки, Карамышевского района, рассказывает:

«Мы при немцах жили в деревне Замушки. За два дня до прихода Красной Армии, в феврале тысяча девятьсот сорок четвертого года, выселились в лес, прожили там ночь и день, и пришла Красная Армия, пошла на Карамышево, а мы — домой, группой двадцать четыре человека, возвращались по три, по четыре, по пять человек вместе. Когда пришли, увидели, что там красных нет, а там — немцы. Я была с восьмилетней дочкой. Аи, думаем, нас погонят во Псков!.. Глядим: в прогоне лежат убитые старухи и дети — растоптаны ногами!.. Которые были со мной, все заплакали!..