Ленинград действует. Книга 3
Шрифт:
«Сорок восемь человек погибло всего, двадцать два или двадцать три — детей… Нас — под видом партизан, а у нас партизан не было никого. Осталось в деревне человек тридцать…»
«Что еще знаете о зверствах?»
«А больше ничего не знаю, не видела, а вот только в деревне Курышкино двадцать два человека тоже… Сразу же!»
Зал молчит напряженно, тишина полная.
«Садитесь, товарищ Лукинина… Свидетель Астафьев Петр Евстафьевич, что можете показать?»
Работник лесхоза, хозяйственник, 1887 года рождения, встает, застегивает на крючки овчинный свой полушубок.
«Очень долго жгли поселок наш Струги Красные. Поселок не горел, снег лежал. Ходили с факелами, керосином обливали… Я вот остался в Стругах, в землянке прятался… А населения в Стругах около пяти тысяч было. Сожгли все дома. Били палками, отправляли в Германию. При Стругах осталось всего около ста человек… Брат Астафьев Василий жил в двенадцати километрах, в лесе, хотел выйти за продуктами, прошел с девочкой, лет двенадцати. Попались немцы, позвали его, ему: «Показывай, где остальное население или партизаны!..» Ему руку отрубили, он не сознался. Тогда ему руку вторую и ноги отрубили, и голову, и в огонь бросили. Ему семьдесят три года было…»
«В феврале сорок четвертого года были расстрелы?»
«Из тюрьмы взяли: «Кто хочет в Германию? А кто не хочет — тот на машины!» И увезли тех, и отвезли около моста, семь километров, расстреляли сорок четыре человека… Трупы нашли саперы наши, уже позже… Зять мой там был, двоюродный, из Лудони, и другие…»
Воробьев Спиридон Иванович, 1880 года рождения, сапожник из совхоза «Андромер», Плюсского района:
«Малые Льзи — сожгли живьем, и Большие Льзи… Деревня Милютино — видел, когда жгли, восемь километров от нас… Одного я знаю: а вот он, с краю сидит!»
Показывает на Зоненфельда. Прокурор:
«Зоненфельд!»
Тот встает.
«Вы были там?»
«Нет».
«А вот он вас узнает, и в показаниях ваших сказано, что вы были в этой деревне». Обращается к свидетелю: «Что они там сделали?»
«А ничего, — отвечает старик, — только сожгли!»
Слышен шум в зале.
«Вы в какой деревне видели?»
«В деревне Полость».
«А больше нигде не видели?»
«Нигде… А вот они были тогда, у старосты он был, яйца собирали…»
Председательствующий:
«Зоненфельд, было это?»
«Возможно. Если в районе Плюссы, то это было!»
Шум в зале. Зоненфельд садится, мрачный… — Свидетельницы Т. М. Михайлова, Е. А. Малышева, свидетель В. И. Иванов рассказывают о подобных же зверствах при сожжении деревень Малые Пети, Заполье, Кузнецове. Выступают другие свидетели: у меня нет возможности привести здесь все мои записи.
Оглядываю публику в зале. Плачут, тихонько вытирают слезы многие женщины — молодые и старые ленинградки, Сидящие в модных пальто и в ватных рабочих куртках. Острого, сверлящего взгляда не отрывают от каменных лиц подсудимых старые и молодые, объединившиеся в двух-трех рядах, партизаны.
Хмур и бледен академик Тарле. Забыли свою работу — стоят в проходах и присели в первом ряду фотографы; молодая художница, уткнув локти в большой, раскрытый на коленях альбом, сжимает виски ладонями. Офицеры, прошедшие сквозь все испытания войны, быть может побывавшие в начале сорок четвертого года, как и я, на Псковщине, и на Порховщине, и под Лугой, — сидят насупленные. Один нервно перебирает пальцами ордена и медали, завесившие всю его грудь, и слышу легкое позвякивание металла — так тихо в зале… А сколько тысяч свидетелей могли бы еще присутствовать здесь, рассказывать так же, как вот эти? А сколько злодеяний, не вскрытых судом, утаено преступниками, сидящими на скамье подсудимых? А есть ли хоть один кто-нибудь в зале — блокадник ли, колхозник, партизан или солдат Ленинградского фронта, кто не вспоминает сейчас своего брата или отца, свою дочь или сына, погибших в эту войну здесь, в Ленинграде, или на территории Ленинградской области?..
Если б собрать в один пучок горькие мысли всех здесь сидящих — какой страшной силой обладало бы это незримое излучение!
Прокурор обращается к Ремлингеру. Тот встает.
«Подсудимый Ремлингер, вы теперь верите, какой мир несла ваша армия народу?»
«Глубоко потрясен тем, что здесь слышал… Какой большой позор нанесен Германии этим!..»
«Все это в «вашем» районе!»
«Я должен подчеркнуть, что большинство все же не в моем районе, но я должен подчеркнуть, что я не давал таких приказов».
«А почему вы не слышали тогда этих стонов?»
«Прошу поверить, что я обо всем этом ничего не знал!»
В зале смех — иронический, недобрый смех.
«Вы там бывали?»
«В феврале, когда все это происходило, я уже не был комендантом и я не мог знать».
«Это было и в ноябре, и в декабре… Вы, как генерал, за зверства своих подчиненных отвечаете или нет?»
«Отвечаю только за то, что делали мои войска, которые были мне подчинены… если мне это было известно!»
Шум в зале и возглас:
«Ах вот оно что!..»
Вечернее судебное заседание окончено. Объявляется перерыв до одиннадцати часов завтрашнего дня.
31 декабря. Выборгский Дом культуры. Четвертый день процесса
Заседание открылось в одиннадцать часов тридцать минут, суд опоздал на полчаса. Публики — половина зала. Подсудимые сегодня молчаливы. У Зоненфельда вид обреченного, он бледен, самоуглублен. Дюре сегодня уже не пересмеивается с Герером, как вчера до заседания суда.
Свидетельские показания дает предатель Сердюк Николай Иванович, родившийся в 1917 году в Чкаловской области (поселок Второй Губовский), работавший там в зерносовхозе. Сердюк сотрудничал с немцами, служил в немецкой комендатуре в Крестах, неподалеку от Пскова.
«Кого вы знаете?»
«Признаю генерал-майора Ремлингера, который был комендантом Пскова. Познакомился с ним в конце тысяча девятьсот сорок второго года, в сентябре».
«А может быть, в тысяча девятьсот сорок третьем? Уточните этот вопрос!»
«Правильно: в сентябре тысяча девятьсот сорок третьего… Я в это время работал в комендатуре Кресты, когда он приезжал в Кресты. Его назначили комендантом Пскова, а комендатура Кресты подчинялась военной комендатуре Пскова. Он тогда вместе со старым генералом приезжал познакомиться с лагерем в Крестах, — это был лагерь для гражданских заключенных, непосредственно подчиненный комендатуре Крестов. В нем было сто пятьдесят — двести человек тогда».
«В каком состоянии был лагерь?»
«Состояние лагеря — ужасное. С продовольствием очень плохо, заключенным давали двести граммов хлеба, один раз в сутки питание, которое было непригодно для употребления в немецких кухнях, — гнилой картофель, гнилая капуста, морковь… Комендантом лагеря был унтер-офицер, на букву «б»… (Вспоминает.) Браун! Зверское обращение! Истязания были в карцерах. Двести граммов хлеба, пол-литра воды в сутки. За небольшие проступки отправляли в тюрьму города Пскова. Объявляли по радио, что они расстреляны за такие-то и такие-то преступления: неподчинение властям, невыход на работу и так далее.