Чтение онлайн

Немцы нас с прогона убрали, погнали на край деревни, к огороду.

Там — землянка, в ней — немцы… «Постойте здесь, — говорят, — сейчас начальство войдет, решим!..»

И был шалаш, я в шалаш взошла, легла, а дочка со всеми осталась…

Вышли пять солдат с автоматами и всех постреляли. Только дочка моя упала лицом вниз, и покрыли соломой, а немцы ушли… И вечером уже пришла моя дочь, и еще одна раненая девушка — в грудь. Я раненую девушку взяла, а потом ее отправили в Ленинград… Моей дочке восемь лет было, я: «Что же ты раньше не шла ко мне?» — «Боялась, если б пошевелилась, убили бы, так и лежала со всеми в соломе» — с пострелянными, значит… Двадцать четыре человека наших убито было… Детям, которые… Модесту Захарову личико искололи ножами, голова расплющена, девочка Нина, Миша Петухов, годовалый всего ребенок, — ногами растоптаны…»

…Василий Иванович Пакулин, 1910 года рождения, жил в Заполье, Плюсского района, был завхозом запольской школы крестьянской молодежи во время оккупации.

«Как вели себя немцы?» — спрашивает свидетеля суд.

«Восемнадцатого февраля сорок четвертого года, когда эвакуировали нас, около церкви постановили всех и начали расстреливать. Тридцать пять человек расстреляли и шестнадцать тяжело ранено: Гусарова Ольга, Макар Сергеев, шестидесяти пяти лет (перечисляет фамилии), и в том числе вообще моя жена…

Детей двенадцать штук было… Они считали, что мы помогали раненым…

Отбирали скот, лошадей, у нас, в Подгорье, в Замошье, в Милютине (перечисляет ограбленные деревни). В Милютине сто тридцать домов сжег, в Заполье — тридцать… Всего из деревень Скорицы, Подгорье, Заплюсье, Замошье, Милютино и Староверский луг больше четырехсот коров и тридцати пяти лошадей угнал… А в деревне Седлицы пятьдесят человек забросали гранатами, — семьями в землянках жили, их всех убили…»

«А как вы сами остались целы?»

«Когда первый залп дали, я лег, и через меня уже весь народ падал, я лежал под убитыми. А потом я уже бежал — в лес, и там прятался до пяти часов утра… Жена моя — раненная только в ногу, тоже под трупами улежала, ребенок невредимый с нею остался…»

«Вот — крайний сидит!» — Пакулин указывает рукой на Зоненфельда.

Председательствующий:

«Подсудимый Зоненфельд, вы в деревне Заполье были?»

«Да!» — поднимаясь, признает Зоненфельд.

«Сжигали эту деревню?!»

«Да».

«В расстреле мирных граждан участвовали?»

«Да», — заметно побледнев, отвечает Зоненфельд.

Свидетельница Цветкова Прасковья Никандровна, родом из деревни Волково, жила там до сожжения этой деревни (11 января), а потом жила в соседней («наши деревни только ручеек разделяет!») деревне Пикалиха, Карамышевского района, — и я настораживаюсь: я был там в начале марта 1944 года, в Карамышевском районе, записывал все о Волкове и Пикалихе, видел кровь на местах расстрелов…

«Двадцать седьмого февраля сорок четвертого года к нам в деревню Волково и в деревню Пикалиха приехал отряд немцев на машинах. Нас выгнали из домов, погнали в большой дом на горе. Я против дома не остановилась, а все остановились ожидать приказа. А я с детишками спряталась за дом, посмотреть, что будет.

Немцы толпой погнали всех в большой дом. Я скорей захватила мальчика, дочку, и мы помчались бегом в поселок Карамышево (примерно один километр, но крайние дома — пятьсот метров). Немцы увидели, стали стрелять, но мы уже забежали во двор и просидели до утра.

Утром немцы каменные дома взрывают, деревни сжигают, нас всех гонят: «Псков, Псков!», нас гонят, а поселок Карамышево сжигают… Прошли километров шесть, стараясь тише идти… Деревня Пикалиха загорелась тоже, мы видели… А я с детьми сунулась в сторону, в снег, не заметили, так и скрылась в снегу… Когда немцы ушли, я вернулась с детьми в деревню, — в этих домах валяются трупы обгорелые, все сожжены. Человек сто восемьдесят.

Расстрелянных двое: один Петров Иван, лет двадцати, и другой Андрианов Петр, лет сорока, расстреляны, пытались, видимо, убежать…

О тех же деревнях Пикалиха и Волково рассказывает мастерица портняжной мастерской поселка Карамышево Валентина Лукинична Егорова, 1918 года рождения: на пепелищах двух домов осталось сто восемьдесят человек, сожженных вместе с домами, в большинстве дети и женщины.

«А когда ехали на Псков, много этих деревень сожженных вместе с людьми было!»

Сорокавосьмилетний колхозник Яков Кузьмич Кузмин, из деревни Мачково, Порховского района, рассказывает, как была полностью сожжена его деревня и как в деревнях Брадари и Заполье сожжены были сорок пять человек. Изобличает двух узнанных им карателей: Герера и Скотки.

Председательствующий:

«Герер!»

Герер встает.

«В деревне Мачково вы были?»

«В январе сорок четвертого».

«Поджигали деревню?»

«Ротой была сожжена эта деревня».

«Скотки!»

Скотки встает.

«Скотки, вы участвовали в сожжении деревни Мачково?»

«Участвовал…»

Изобличает карателей и старый колхозник В. Е. Егоров из той же деревни Мачково:

«Двоих знаю, фамилий не могу назвать! — Указывает на Герера. — Дере!»

Герер вскакивает, поправляет:

«Герер!»

Скотки руку тянет сам:

«Я, я у него обедал! Он меня знает!»

Герер признает, что участвовал в поджоге Мачково, но не признает, что знает Егорова, а тот смотрит на него пристально:

«Ну да, этот… Точно, точно…»

Плачет сорокадевятилетняя колхозница в темном платочке, Стогаева Александра Павловна, из деревни Заполье, Плюсского района: «Гнали нас, потом поехали в совхоз «Андромер»… Много было… Не могу сказать!.. — Сдерживает слезы, продолжает: — Я маленько отошла от дороги, с девочкой… А муж был застрелен… Наших, запольских, восемь или девять было расстреляно… А в других деревнях — это я не могу сказать, не знаю…»

«Что с деревнями делали?»

«Жгли!.. Заячье Дуброво, Милютино, Заполье, Вошково (называет другие деревни) — жгли!..» — Плачет, утирает нос платком.

«Около деревни Заполье лагерь русских военнопленных был?»

«Был… Я один раз наварила картошки, послала своего мальчика туда, его ударили, мальчик убежал… Помирали пленные от голодухи, а сколько — я не могу сказать!..»

Объявляется перерыв на пятнадцать минут.

Плачет двадцатипятилетняя женщина, Анна Ивановна Лукинина, из деревни Шилово, Порховского района. Она работала в Порхове на хлебопекарне.

«Ноябрь, сорок третий год, — приходят немцы, всех в избу загоняют. Мы пошли к старосте — человек восемьдесят сначала было… Нас в избу загнали, будто бы проверять документы… Они заперли нас, пулеметы на окна нацелили, бросили в окна три гранаты. У меня сразу дочку убили… Потом подожгли избу… Когда две гранаты бросили, дочку убили, я уже ничего не понимала больше… Как меня вытащили, кто в живых остался, не знаю, только немцев уже не было никого… Мать сожгли и двух детей моих…»

Плачет… Суд и сотни людей в зале молчат, ждут… Женщина в зипуне и платочке плачет, пересиливает себя, прерывающимся голосом произносит: