Ленинградский фронт
Шрифт:
Из памятки для немецких охранных команд от 8 сентября 1941 года: «Беспощадно применять оружие! По отношению к трудолюбивым и послушным военнопленным — также неуместно проявление мягкости».
В Красных казармах в Гатчине немцы устроили концлагерь для военнопленных. Описание этого лагеря есть в спецсообщении НКВД: «Обращение с заключенными зверское. Суточный паек: 200 граммов хлеба и кружка баланды. Рабочий день — 14 часов. Если работы нет, заставляют целый день бегать по кругу. Слабых, не способных работать, на глазах у всех расстреливают».
Для «разгрузки» лагерей немцы периодически проводили массовые казни. Но главную работу должны были сделать голод, холод и болезни.
Оккупированная Гатчина
Осенью 1941 года в Гатчине сожгли барак с военнопленными, больными тифом. Тех, кто пытался выскочить, расстреливали из автоматов. В Гатчинских лагерях в 1941 году было повешено 200 военнопленных, расстреляно — 650. Умерло от истощения — 17 тысяч.
В районе Крестов на окраине Пскова находился один из самых крупных концлагерей для военнопленных. Здесь было уничтожено 65 тысяч человек, что примерно равняется количеству населения всего города Пскова до войны. Три четверти советских военнопленных, которые оказались в немецком плену, погибли от голода, холода и нечеловеческого отношения.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Окунев Михаил
Немцы очень боялись, что местные мужчины окажут сопротивление, станут партизанами и будут вести боевые действия с немецкой армией, поэтому первые облавы начались примерно через 10 дней после захвата города. Всех, кто попадался, сгоняли со свистом, с улюлюканьем и отправляли в комендатуру. Мы с отцом попали в одну из облав, и нас с колонной отправили в гатчинский концлагерь. При въезде в Гатчину, недалеко от чугунных ворот, стоят Красные казармы, вот там и был лагерь. Все было обнесено проволокой. В лагере находились и военнопленные, и гражданские. По несколько дней ничем не кормили. Утром просыпаешься, а там 200–300 человек мертвых. Условия были жуткие, но это не только в Гатчине. Смертность была ужасной. Если из 20 человек один выживал, это было хорошо. А коммунистов, комсомольцев, евреев, пленных офицеров сразу отводили в сторону и расстреливали.
Людей из лагеря использовали на дорожных работах, на аэродроме, если нужно было выполнять какую-то грязную или тяжелую работу. Охрана, кстати, была русская, из тех, кто перешел на сторону немцев.
Некоторые пытались бежать. Кого-то ловили, а кому-то и удавалось. Мы с отцом бежали. Нам помогли моя мать и сестра. Их тоже вскоре после нас схватили, выгнали из Пушкина, и они сами дошли до Гатчины. Сестра была постарше меня. Я 1927 года рождения, а сестра 1924-го. Она закончила 10 классов вместе с Рыбаковым, нашим НКВДэшником, которого заслали агентом для организации сопротивления и партизанского движения в гатчинскую комендатуру. Он там переводчиком был и помог сестре нас освободить. Больше года Рыбаков занимался разведывательной работой, а потом его разоблачили и казнили.
Мы с отцом до ноября 1943 года скрывались в Сиверской, нам Рыбаков выдал фальшивые документы. Приходилось как-то выживать, подрабатывать. Постоянной работы не было. Зарабатывали на дорожных и строительных работах, в подсобных хозяйствах, на лесозаготовках. Люди жили тяжело. Ни пайков, ни карточек, ни магазинов при немцах не было. Народ вымирал.
Окунев Михаил
Дадоченко Антонина
На территорию «Заготзерна» выходила задняя часть военного концлагеря. И то, что я там видела, вы не видели в жизни. Мы же там жили. В сорокаградусный мороз раздается вопль. Подхожу к окну, вижу: тащат полуголого человека, подвешивают вниз головой к столбу и обливают холодной водой. К вечеру снимают, и он сутками там лежит. Я это видела через день. Понимаете? Видела, как били военнопленных плеткой. Мать пыталась окна забить, но мы на это смотрели все 3 года.
Тюлякова Антонина
С немцами я встретилась на станции Поповка, под Ленинградом. Это была линия фронта. Нас оттуда колонной пешком погнали в сторону Пскова.
Когда пришли в Псков, нас заставили отметиться на бирже, а потом должны были куда-то везти. То ли в Германию, то ли еще куда, — не знаю. Нас было трое: я, брат и сестра. Мама дорогой заболела тифом, и что с ней сделали немцы, я до сих пор не знаю. В Пскове мы убежали. Сначала брат, потом я с сестрой. Мне местные жители сказали, что недалеко от города есть бывший совхоз «Диктатура», и там очень много беженцев. Там нас смогут спрятать. Вот мы туда и ушли.
Обстановка в оккупированном городе была ужасная. Жили, в основном, в бараках. Беженцев много было: из Петергофа, Пушкина, Павловска, — отовсюду гнали людей. В совхозе мы жили до весны. А весной 1942 года появился эстонец и стал владельцем этих совхозных земель. Он брал на работу, меня тоже вывел один раз. Нужно было таскать очень тяжелые камни, а я не могла этого делать, была очень истощена. Тогда он сказал: «Больше ко мне не приходи». Я без работы осталась с маленькой сестрой. Брат ушел в пастухи куда-то в Эстонию, а у нас не было питания даже на один день. Люди нам помогали, еще я подружилась с дочерью хозяина. Вдруг объявили, что на территории совхоза есть какая-то партизанка. Стали проверять у всех документы. А у меня документов не было, ведь я до войны закончила только 7 классов. Паспорта нет, даже свидетельства об окончании седьмого класса нет. И меня снова забрали в лагерь, а сестренка осталась одна. Но я оттуда убежала с помощью местных жителей.
Лагерь в Пскове находился в бывшем монастыре. Там все разгромлено было, остались только стены, и немцы настроили бараков. В них мы и жили. В лагере было ужасно! Кормили плохо. Хорошо, что местные жители приносили нам из деревень еду. Спали на нарах — ни соломы, ни матрасов. Рядом был лагерь военнопленных. И нас, и их водили на работу на соседнюю фабрику, мы там таскали огромные тюки, загружали их в машины.
В наш лагерь приезжал Власов. Он организовывал народно-освободительную армию. Однажды собрали нас и военнопленных. Входит целая свита немецких офицеров, среди них Власов. Он призывал военнопленных вступать в его армию, чтобы скорей покончить с советской властью. А нам пожелал работать на немцев честно и добросовестно. Потом уже, когда я была в партизанском отряде, у нас целый 4-й отряд [40] состоял из бывших власовцев. Они пришли к нам с оружием, партизаны им поверили. Но проверяли. Давали особые задания и проверяли.
40
Имеется в виду, вероятно, эскадрон Абрамова, перешедший к партизанам в 1943 году и влившийся в полк Ивана Светлова, на базе которого была организована 9-я Ленинградская партизанская бригада.
Под Ленинградом против Красной армии воевали люди разных национальностей, и оккупационный режим отличался в зависимости от того, какие части стояли в конкретных деревнях или городах. Эстонские и латышские части, как правило, занимались самой грязной работой: охраной концлагерей, карательными операциями. Фламандцы и норвежцы состояли в дивизиях СС, находились на линии фронта и считались образцовыми бойцами. Но больше всех запомнились населению Ленинградской области испанцы. Их поведение резко отличалось на фоне других оккупантов. 250-я испанская дивизия, получившая название по цвету голубых рубашек испанских фалангистов, состояла из добровольцев. Это были яростные антикоммунисты, которые не могли простить большевикам участие в Гражданской войне в Испании.
Из дневника испанского лейтенанта Бенджамина Ареналеса Валькабадо: «Я стал частью испанской дивизии добровольцев на русском фронте вместе с немецкими товарищами в войне, которую ведет европейская цивилизация. Я снова буду воевать как доброволец за те же идеалы, которые двигали мною в испанской войне».
Испанцы пришли освобождать русский народ от большевизма и местных жителей «недочеловеками» не считали. Была даже тенденция к братанию с местным населением, и население к испанцам относилось достаточно тепло.
Из дневника жительницы города Пушкина Лидии Осиповой: «Если едет на подводе немец, то никогда вы не увидите на ней детей. Если едет испанец, то его не видно за детьми. И все эти Хозе и Пепе ходят по улице обвешанные детьми».
Сохранились доклады немецких офицеров, которые жаловались, что испанцы постоянно снабжают население хлебом и слишком тесно общаются с русскими. Немецкие оккупанты искренне возмущались поведением союзников. Испанцы открыто вступали в связи с русскими женщинами и нередко венчались в православных храмах, после чего увозили жен с собой в Испанию.
Из дневника Лидии Осиповой: «Немец выпорол русскую девушку. В ответ на это испанцы начали избивать всех попавшихся им по дороге немцев. Испанцы хоронили девушку. Гроб несли на руках и все рыдали. Ограбили всю оранжерею, которую развели немцы».
Солдаты 250-й испанской дивизии с местными жителями
Гитлер писал об испанских солдатах: «Как войско, испанцы — это толпа оборванцев. Они считают винтовку инструментом, которую не надо чистить ни под каким предлогом. Их часовые существуют только в принципе. Когда приходят русские, местные жители вынуждены их будить. Но испанцы никогда не уступали ни пяди земли».
Голубая дивизия и Испанский легион сражались под Ленинградом исключительно эффективно и отличались высоким боевым духом. 4 тысячи испанских добровольцев погибли, среди них 153 офицера. 3 тысячи пропали без вести. Осенью 1943 года Голубая дивизия была отправлена на родину. Остались только добровольцы иностранного легиона. Но и их в марте 1944-го также перевели в Испанию.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Дадоченко Антонина
Я очень признательна испанцам. Не помню, в каком году, но Гатчину заполонили испанские войска. Они к русским относились так хорошо! Выходили на улицу и раздавали буханки хлеба. Вот тут мы немножко поели. Испанцы все время дрались с немецкими полицаями. Драки были ужасные, прямо среди бела дня. Вот тротуар. Идет патруль немецкий. Навстречу — 3 или 4 испанца. Испанцы считают, что немцы должны уступить им дорогу. А патруль не уступает. И начинается драка. Тротуары в Гатчине — очень узенькие, русские, если шел немецкий патруль, должны были обязательно сойти на дорогу. Испанцы этого не делали. Каждый второй испанец хорошо говорил по-русски, но, конечно, ломано. Они говорили, что благодарны русским за то, что мы приняли их детей и сдадутся в плен. Но, насколько это реально, я, конечно, подтвердить не могу.
Галибин Константин
В Красном Бору стояла перед нами Голубая дивизия. Холодно было, а они — с юга. Поэтому их боевой дух был не тот, что у наших ребят. Тем более нас кормили, вооружение было хорошее, одеты, обуты.
Однажды наш разведчик взял в плен испанца. Замерзшего, не очень хорошо одетого, не очень сытого. По русскому обычаю, накормили его, напоили водкой, дали закусить, отогрели. Никто из нас испанского языка не знал, поэтому общались только на пальцах. Время он провел у нас очень хорошо. Ему понравилось, и нам тоже. Общались мы с ним недолго. Пришли ребята из специальной организации и его забрали. В части, в которой я имел честь и удовольствие служить, не было случая, чтобы пленному били морду. Как-то один боец приехал верхом на немце, так мы ему сами начистили рыло. Беспомощного человека, который не может сопротивляться, зачем бить? Это не по-нашему.
Басистов Юрий
Наш отдел, кроме немцев, работал в пропагандистском направлении с финнами, с испанцами Голубой дивизии, с норвежским и голландским легионами. Все эти части стояли у стен Ленинграда. Из Москвы из Коминтерна приехали два эмигранта-испанца, которые помогали работать с Голубой дивизией.
В нашем дивизионе была очень хорошая аппаратура нашего производства. Мы эти приемники любовно между собой называли «собачками», потому что они тоже по следу умели идти. На втором этапе войны мы использовали вхождение в немецкие радиосети с пропагандистскими и подрывными целями. Это нам хорошо удавалось, особенно когда появились немецкие трофейные станции. Существовала целая система: нащупывалась волна, выходили на нее, и на том конце немец отзывался. Иногда выходили в эфир без указания источника, это была так называемая «черная пропаганда». А иногда, наоборот, сообщали: «С вами говорит представитель Красной армии. Вы уже знаете, что там-то и там-то разгромлены. Вас скоро ожидает конец». Немец слушал, иногда прерывал связь, иногда — нет.
Я работал в политическом управлении в 7-м отделе по работе среди войск противника. Помню, нам попались дневники немецких солдат. Для нас это была ценнейшая информация. О чем думали? Какой внутренний мир? О чем переживали? Вот, например, в дневнике запись: «Мы у Ленинграда, скоро будет его падение, оно приблизит окончание войны. Надо еще одно усилие, но русские очень сопротивляются». Человек, писавший этот дневник, надеялся, что скоро город падет, а пал сам, и его дневник очутился в наших руках как трофейный документ.
В начале войны наша пропаганда большого влияния не имела. Когда немцы наступали и брали город за городом, когда продвигались по 120 километров в сутки, что можно было пропагандировать. Тем более, наша информация в то время носила классовый характер. В наших первых листовках говорилось: «Немецкие рабочие, немецкие крестьяне! На кого вы подняли свое оружие? На страну Советов, на первое государство в мире рабочих и крестьян! Опомнитесь, здесь ваши братья». Очень быстро мы поняли, что классовая пропаганда на немцев не действует. Ведь они были поколением, охваченным очень сильным влиянием нацистской агитации, всякими националистическими идеями. Большинство немецкого народа поверило Гитлеру, что им предстоит особая роль в мире. А прозрение пришло, когда Германия была разбита полностью.
В дальнейшем тон нашей пропаганды стал другим — информационно-силовым. Мы действовали на основе фактов, с доводами устрашения. Наши листовки выходили с очень удачными коллажами, например, Наполеон держит в руке маленькую фигурку Гитлера и говорит: «И ты еще туда полез? Я там был — ничего у тебя не получится». Или другая, со словами: «Эту страну не удастся завоевать, здесь вы сломаете себе голову, здесь вы протянете ноги».
В 1943 году в 67-й армии [41] была создана звукостанция на самолете. На высоте 600–700 метров, когда пилот начинал постепенное снижение, в течение 1,5–2 минут наговаривался текст пропагандистского характера. Когда наша эскадрилья стояла в Колтушах, приезжал корреспондент ЛенТАСС Борис Уткин и делал репортаж о нашей работе. Сохранилась фотография: на фоне самолета стоит пилот старший лейтенант Женя Некрасов и я, старший лейтенант, летавший на этом самолете в качестве диктора. Два лета мы летали по ночам с аэродрома в Колтушах, а потом с нового аэродрома, который располагался за нынешним проспектом Энгельса.
Немцы нас обстреливали очень активно, мы это видели по трассирующим пулям вокруг нас. Возвращались на базу с пробоинами в крыльях, а один раз маслопровод немцы пробили. Но Женя Некрасов дотянул до аэродрома и как-то сумел сесть. Очень был опытный летчик. К сожалению, в конце войны он был сбит и погиб.
В германской армии были уверены, что русские в плен не берут. Попадешь в плен — тебя расстреляют. Мы должны были изменить это убеждение, чтобы снизить боевую способность войск вермахта. Если человек знает, что его расстреляют, то он будет драться до последнего. А если он знает, что в плену останется жив, то будет сопротивляться менее яростно. Мы писали в наших листовках: «Вот, познакомься с жизнью пленных в лагере. Некто Франц Гольд, повар, на обед приготовил „айнтопф“». По-немецки это горшок, где суп и второе вместе, что-то типа нашего жаркого. И еще, каждому — по 200 граммов хлеба. Такая листовка запоминалась. Франц Гольд — реальный немец, который был у нас в плену. Здоровый мужик, стал в ГДР заместителем министра госбезопасности и начальником охраны Политбюро и правительства ГДР, я его очень хорошо знал. Не буду говорить, что в плену было сладко. Плен есть плен: болезни, тяжелый труд и, конечно, недоедание. Я перевел немецкую книгу «О прошлом с любовью». Ее написал немецкий офицер, бывший в плену под Ленинградом. Он попал в плен в Польше, но сидел в лагерях в Сестрорецке, Лисьем Носу, Красном Селе, и даже в Ленинграде на одном заводе работал. Когда он вернулся в Германию, стал католическим священником. В 1990-е, когда у нас были пустые полки, создал фонд помощи Ленинграду. Он писал, что в тяжелое время плена увидел необыкновенную страну и необыкновенных людей. Ненависти по отношению к немцам он не чувствовал. Наверное, это так. К уже поверженному врагу массовой ненависти не было.
41
67-я армия образована 10 октября 1942 года в составе Ленинградского фронта. Армия до 1943 года обороняла правый берег Невы, удерживала «Невский пятачок» и прикрывала Дорогу жизни. Участвовала в прорыве блокады Ленинграда и 18 января соединилась с войсками 2-й ударной армии Волховского фронта.
С первых же дней оккупации гитлеровцы столкнулись с организованным сопротивлением в собственном тылу. Ленинградское управление НКВД уже в июне 1941-го предусмотрело самый мрачный вариант развития событий. Советская пропаганда еще обещала скорую победу над врагом. Но чекисты создавали диверсионно-разведывательные отряды, которые выводили в леса Ленинградской области. Первый отряд, набранный из студентов института физкультуры имени Лесгафта, ушел в леса под Лугу уже 27 июня. Спецотряды НКВД создавали в лесах партизанские базы. А с приходом немцев развернули борьбу в тылу врага.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Пенкин Алексей
Я работал на ремонте судов в Балтийском пароходстве и учился на вечернем отделении мореходки. В тот день, когда началась война, мы были в Мореходном училище на Васильевском острове. Нас поздравили с окончанием второго курса, раздали зачетные книжки и сказали, что учебу нам придется заканчивать уже после войны, а сейчас надо идти воевать. Я приехал домой. Жена говорит: «Тебя просили прийти в Балтийское пароходство, в политотдел».
Я пришел. Мне сказали, что есть постановление о создании партизанских отрядов в помощь Советской армии. Проводится запись желающих защищать Родину. Все стали записываться. И я записался. Скомплектовали группу, все были с военной подготовкой. Многие закончили мореходную школу в 30-х годах. Нас из пароходства, как моряков дальнего плавания, на постоянную службу в армию и во флот не брали на основании Приказа № 45 Министерства обороны, могли призывать только на кратковременные сборы.