Ленинградский фронт
Шрифт:
С первых же дней оккупации гитлеровцы столкнулись с организованным сопротивлением в собственном тылу
Нас стали готовить к разведывательно-диверсионной работе. Учили стрелять, водить мотоцикл, работать с радиостанцией и, главное, делать взрывчатку. Должны были прыгать с парашютом, но это почему-то не состоялось. А еще мы обязаны были рассказывать местному населению, что происходит в стране и на фронтах, то есть вести пропаганду.
Нас разделили на тройки, выдали комбинезоны синеватого цвета, плащ-палатки полуавтоматы-винтовки. Они не особенно хорошие, чуть засорятся и уже не действуют. Гранаты выдали, но не лимонки, а такие трубчатые. Туда запал вставлялся, надо было ручку отвести и быстро бросить, иначе запал мог взорваться в руках.
Вначале мы работали в Лужском и Кингисеппском районах. Шоссе минировали ночью, пока у немцев все движение прекращалось. Они предпочитали по ночам отдыхать. С рассветом шли танковые бригады или техника немецкая, и мы подрывали их. Один раз подорвали большую колонну.
Потом узнали, что в деревню Старицы прибыл немецкий штаб. Его два человека охраняли. Наши опытные бойцы, Кондрашов и Мельник, сумели снять часовых, у них были бесшумные винтовки, и мы забросали бутылками с горючей смесью школу, где размещался штаб. Паника была невозможная, стрельба оттуда, шум, гам. После этого фашисты очень озверели.
Однажды мы заминировали участок проселочной дороги фугасами. Отошли метров 100, смотрим: едут два мотоциклиста и сзади легковая машина. Решили остаться и посмотреть, получится что-нибудь или нет. Взрыв. Одного мотоциклиста я не видел, другого куда-то занесло, а у машины весь верх снесло. Надо было уходить, но мы решили посмотреть, кто вел машину. Подошли и видим: один человек убит, генерал какой-то, а рядом — что-то типа сундука без ручек. Вытащили его. Помню, кто-то из наших сказал: «Что они туда, кирпичи положили, что ли?» Другой: «А может, там взрывчатка?» Пытались открыть — не получилось. Решили в лагерь отнести и отдать командиру. Отдали и забыли про это. Потом уже как-то спросили, что там было. А командир говорит: «Чем меньше будете знать, тем крепче будете спать».
Спали мы в лесу. Нарубим елок, сделаем шалашик. Но спать много не приходилось. Немножко отдохнем и передвигаемся дальше. У нас был мобильный отряд, все время в движении. Ботинки у всех разлетались, я даже пару дней ходил босиком. У крестьян никогда не просили, где-нибудь сами доставали. Мне подобрали два ботинка с одной ноги. Великоваты были немножко, оба левые, но ходил, а что делать? Питались ягодами, иногда в деревнях что-то давали. Спасали черника и брусника. Костер запрещено было разводить — слишком хороший ориентир.
В сентябре поступил приказ, чтобы мы вернулись в Ленинград. Отряд переформировали, часть отправили в Балтийское пароходство, потому что специалистов-механиков и штурманов не хватало на флоте. Меня и Константинова Александра отправили туда электриками. Мы оказались на маленьком судне, которому присвоили номер 539. Из него сделали госпиталь. И на этом судне мы перевозили раненых из Ораниенбаума в Ленинградский порт, пока залив не сковало льдом.
Второй раз нас забрасывали в начале 1942 года в район Волховского фронта. Везли нашу четверку на поезде, высадили в Малой Вишере. Там была потеряна связь с одной группой подпольщиков и надо было выяснить, в чем дело. Если отряд выдали, то постараться выяснить, кто выдал. Нам не удалось это выполнить, потому что по дороге мы попали под обстрел и были ранены. Рацию разбило, и нам пришлось вернуться.
Диверсанты собирали и передавали информацию о немецких войсках, минировали коммуникации, громили базы и штабы. Однако уже осенью 1941-го диверсионные группы начали испытывать острую нехватку боеприпасов и амуниции. Кроме того, немцы предприняли жесткие карательные действия.
Из донесения полиции безопасности 1 декабря 1941 года: «Были выслежены многочисленные партизанские группы, которые уничтожены собственными силами. Партизанское движение заметно поутихло».
Немецкое военное командование на оккупированных территориях хотело иметь спокойный мирный тыл. Крестьянам пообещали землю, верующим открыли храмы. Квартирующие в деревнях германские солдаты не бесчинствовали, а налаживали человеческие отношения.
Из донесения полиции безопасности: «Русскому гражданскому населению по сути все равно, под чьим оно господством — русских или немцев. Важнейшая забота — собственное пропитание».
ВОСПОМИНАНИЯ:
Маляров Игорь
Я должен был в 1941 году идти в школу в Ленинграде. Меня на лето отправили к бабушке в деревню Апанасенки Невельского района, сейчас это Псковская область. Началась война. Отсюда уже невозможно было выехать. И таких, как я, было много. У меня дядя умер в блокаду, двоюродный брат. А я жил всю войну с дедушкой Кузьмой Васильевичем, бабушка умерла в 1942-м.
Я помню, перед самой войной в деревне мужики проклинали колхоз, советскую власть и Сталина. Говорили: «Скорее бы война». Ожидали, что колхозов не станет или советской власти не станет.
В 1941 году приехали в деревню за молоком военнопленные с немцем. Один немец с винтовкой и 7 человек пленных, причем не изможденные, их только что взяли. Они могли бы его скрутить, убить. Однако ничего такого не сделали. И кстати, этот немец сказал: «Гитлер — капут, Сталин — капут и войне — капут». Потому что он воевал с 1939 года, и война ему уже надоела.
Самые точные карты были немецкие. На советских картах нашей деревни Апанасенки не было. А на немецких — даже колодец был обозначен. Вот так. У нас кругом болота. Сюда на телеге-то было тяжело приехать, а немцы на машинах только зимой могли добраться. Зимой 1942–1943-го они у нас квартировали. Расположились, зажгли плошки прямо в избе, свечи такие, штаны раскрыли и били вшей на огне, не обращали внимания ни на кого, а в доме бабы были. Говорят: немецкая культура, а немецкий солдат запросто мочился прямо при бабах. Когда они уезжали из деревни, они всем нашим курам головы свернули. У них свой был паек хороший, а наши куры — это дополнительно.
У нас был колхоз имени Сталина, так немцы ничего не поменяли: присылали разнарядку на колхоз имени Сталина. Их название устраивало. Им было все равно. Они не с индивидуальных участков собирали, а с колхоза. И видимо, эти нормы устраивали крестьян, они сдавали в срок, никаких эксцессов не было. А когда говорят, что немцы дали землю — это ерунда. Сами крестьяне, как распались колхозы, по жребию всю землю делили.
Маляров Игорь
Руководство Ленинграда мирный немецкий тыл никак не устраивал. Русская земля должна была гореть под ногами оккупантов. В каждый партизанский отряд назначались оперуполномоченные от НКВД. Кроме того, чекисты выполняли в тылу врага особые задачи собственными силами. 18 января 1942 года по линии НКВД был издан приказ, в соответствии с которым главной задачей ленинградского управления была организация диверсионных актов в тылу противника.
В 1941 году в Ленинградской области действовало всего 7 диверсионно-разведывательных групп. В 1942-м их забрасывали в несколько раз больше. Только за первое полугодие — 24 группы. Из них 14 групп бесследно исчезли. Одна из причин — отсутствие радиосвязи. Эти отряды отправлялись на задание без раций.
Совещание партизанских командиров
Советские разведчики говорили: «Можно быть трижды отважным и везучим, но все усилия превращаются в ноль, если у тебя нет радиостанции». Самая популярная среди партизан и диверсантов радиостанция — «Север». Весила она всего 2 килограмма. С батареями и антеннами — 10. Обычные станции весили килограммов 40. Немцы были уверены, что это чудо техники в Россию поставляют англичане. Но «Север» — советская разработка. Выпускалась в блокадном Ленинграде на заводе Козицкого.
Из вражеского тыла непрерывным потоком шли радиограммы. Разведчики НКВД докладывали, где сосредоточены немецкие войска, расположены пушки, обстреливающие Ленинград, аэродромы, с которых взлетали вражеские бомбардировщики. Эти точки немедленно обрабатывались огнем советской артиллерии и авиации. Весной 1942-го даже немцы вынуждены были признать успехи советской разведки.
Из донесения немецкой контрразведки 8 апреля 1942 года: «Впечатляющее знание противника дислокации немецких частей можно отнести на счет несомненной агентурной и шпионской деятельности».
Чекисты активно налаживали связи с местным населением. Без его поддержки выполнение заданий в тылу врага было невозможно. Но практически в каждой деревне находились пособники и агенты немцев. По их доносам регулярно проводились карательные акции.
Из донесения полиции безопасности: «В способах борьбы с партизанами изменений не произошло. Например, от одного осведомителя зондеркоманды стало известно, что в деревне Кузнецово есть партизаны. В результате немедленных действий партизан обезвредили. Были схвачены также 4 пожилые женщины, которые носили партизанам в лес еду».
Красная армия упорно пыталась прорвать блокаду. Достоверные сведения о немецких войсках и укреплениях нужны были командованию, как воздух. И эти сведения регулярно поступали в спецсообщениях НКВД. Но добывались они высокой ценой. Во вражеский тыл советские агенты забрасывались в массовом порядке, прежде всего — женщины и дети.
Из донесения немецкой контрразведки 1 декабря 1941 года: «Из Ленинграда в большом количестве засылаются женщины и дети в возрасте 12–13 лет. Советское командование сознательно использует добродушие и легковерие немцев».
ВОСПОМИНАНИЯ:
Смирнова Ольга
Наш батальон расформировали где-то в январе 1942 года. Меня должны были отправить работать в госпиталь, в город. Я комиссару говорю: «Оставьте меня лучше на фронте. Я — фронтовая медсестра, не умею делать то, что делают в госпитале, нас учили всего 2 месяца». Он меня отправил к военкому Всеволожска Горнову. Я Горнову сказала, что знаю немецкий язык, потому что у меня учительница была этническая немка. А еще до войны я училась в классе народного танца в Доме пионеров имени Жданова. У Горнова в кабинете сидели два человека из НКВД, Гвоздарев и Петров. Они меня спрашивают: «Вы хотите на передовую?» Я ответила, что там принесу больше пользы, чем здесь. А они мне предложили идти за передовую, помогать в разведке. Я должна была так немцам рассказать о себе, чтобы они меня решили завербовать, отправить в школу, а там я должна была имена и задания запоминать, а когда меня обратно отправят, рассказать все нашим. Я комсомолка и, хоть мне страшно было, согласилась.
Готовили нас совсем немного, наверное, 2 недели. У меня была очень хорошая легенда: я артистка, мы приехали давать концерт. Я подобрала листовку, и папа мне сказал уходить к немцам, чтобы выжить. Когда концерт закончился, я и перешла. Я даже в танцевальном костюме переходила линию фронта. А немцы не дураки, они стали спрашивать, кто у нас был в группе. Кто пел, кто танцевал, кто стихи читал. Я взяла имена своих школьных товарищей, а потом, когда меня через два месяца переспрашивали, не смогла вспомнить. И я им говорю: «Если у вас побуду еще месяц, так забуду, как меня зовут».
Гестапо — это страшно. Допрашивали только ночью. Я научилась плакать навзрыд, говорила немцам: «Я пришла к вам, поверила этой листовке». Однажды меня допрашивал какой-то гестаповец с лошадиной мордой. Он схватил меня за волосы и давай об стену бить, а потом потащил в солдатскую казарму и заставил там танцевать. Я думала, что сейчас издеваться надо мной станут. Я босиком была, вся в крови, лицо разбито, а платье грязное, я же два месяца не мылась. Как-то духом собралась, подумала, что это мой последний в жизни танец и оттанцевала. Я вспомнила наш бал и ребят своих, весь класс. У меня музыка в ушах звучала. И я выдала «Чардаш». Меня потом привели в землянку, дали листов 10 бумаги, сказали: «Пиши все, кто тебя послал, зачем. Если не напишешь, то мы тебя расстреляем». Я снова все написала, как по легенде. А еще взяла один лист и написала письмо как бы папе и спрятала его в дрова, но так, чтобы немцы заметили. В письме писала: папа, зря ты мне советовал уйти к немцам, они обещаний не выполняют и, похоже, я погибну. Ну и слова прощаний. Потом пришли два солдата с автоматами и погнали меня к лесу. У меня вся жизнь как в калейдоскопе промелькнула. Страшно, и жить хочется. А они меня довели до леса, постояли и вернули обратно в гестапо. А там немцы сидят и усмехаются: «Ну, что, артистка, испугалась?» Потом меня увезли в Любань, потом в лагерь.
Я была в женском концлагере Равенсбрюке. Через него прошло 123 тысячи женщин, из них 92 тысячи осталось там. Лагерное питание было лучше, чем блокадное, честно говорю, но оно было рассчитано всего на 8 месяцев пребывания, а затем человек, так или иначе, должен был погибнуть. Утром давали горячий кофе из ячменя, в обед — брюкву вареную горячую, а вечером давали 200 граммов хлеба. В блокаду и этого не было. У меня спрашивают: почему я выжила в концлагере? Я думаю, потому, что у меня мамы не было. Я привыкла к голоду. Кто покормит, кто — нет. И потом, я прошла блокаду. Когда попала в концлагерь, питание для меня не было самым важным.
Разведчики уходили за линию фронта, надеясь, что там живут такие же советские люди, они помогут. Но вся прифронтовая полоса была охвачена сетью завербованных немецкой контрразведкой осведомителей. И подавляющее большинство советских разведчиков в течение 2–3 дней оказывалось в застенках гестапо. Оттуда было только два пути: сотрудничать с немцами или мучительно умереть.
Массовые провалы заставили ленинградских чекистов изменить тактику работы в тылу врага. Они стали делать упор не на количество агентов, а на качество. Хорошую подготовку советских разведчиков отметили и гитлеровцы.
Из донесения немецкой контрразведки 8 апреля 1942 года: «Противник в последнее время перестал использовать массовую засылку неквалифицированных агентов. Напротив, он перешел к использованию отдельных агентов, которые специально отобраны и обучены».
Управление НКВД начало планомерную борьбу с коллаборационистами. Надо было наглядно показать жителям оккупированных территорий, кто здесь настоящий хозяин. За линию фронта забрасывались маршрутные группы НКВД, которые выявляли, общаясь с местным населением, кто — пособник немцев. Устраивалась публичная и непременно жестокая казнь. Чаще всего осужденных вешали, прикрепляя к ним табличку с приговором. Порою устраивали нечто средневековое, например, четвертование.