Ленинградский фронт
Шрифт:
Информация о том, что наиболее активные поборники «нового режима» уничтожаются, причем самым жестоким образом, быстро расходилась по деревням. НКВД удалось создать эффект присутствия, с которым всем приходилось считаться.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Никифорова Людмила
Зима настала очень быстро. К нам однажды пришли партизаны и забрали лучшие вещи: папину шапку, нарядную и дорогую одежду. Мама лелеяла мечту уехать в Ленинград. Мы ж не знали, что город в кольце. Думали, что приедем, папу найдем, его часть была на письме указана. Но случилось иначе. В начале декабря раздался стук в дверь. Брат открыл дверь — там стояли наши десантники. Он впустил их, закрыл дверь. Следом — немцы. Стучат. Брат долго не открывал. Они выломали филенки, влезли в коридор и стали бить брата прикладами. У него изо рта, из носа, из ушей потекла кровь. Мы все выскочили, обступили, плачем. Немцы побежали по комнатам. Стали стрелять. На чердак поднялись. Там постреляли. Вернулись обратно и побежали по дороге дальше. Видно, к лесу. В это время мама пришла. Она сказала: «Зачем же вы впустили этих партизан? Они опять нас ночью оберут». Брат стал уверять, что это другие партизаны, что они одеты совсем иначе, не в пальто, а в шубах. И тут немцы возвращаются к нам в дом. Наверху — десант. Внизу — немцы. Мама кофточку белую одела, юбку, сделала прическу, самовар поставила, вскипятила чай. Накрывает на стол и говорит: «Битте, битте». И просит нас выводить партизан. Она же знала, что немцы сжигают дом вместе с жильцами и с партизанами. А немцы у нас в доме остались ночевать.
В 1942 году пришла наша 2-я ударная армия. Бойцы были не очень хорошо вооружены, трудно им пришлось. Затем опять пришли немцы. Забрали маму, держали ее в подвале, издевались над ней. В нашем доме они не жили, потому что были выбиты все окна. У нас не было ни кур, ни коров, есть было нечего, поэтому мы ели немецкие отходы, то, что они нам кидали. Часто ели опилки липовые. Весной лебеда появилась. На навозной куче грибы выросли. Старшего брата мы в апреле похоронили. В ноябре немцы окружили деревню, погрузили нас на подводы, на машины и увезли на станцию. Там затолкали в грузовые вагоны и повезли в Латвию, затем в Германию. Маме пришлось работать на заводах, ей давали еду, а нам, детям, ничего не давали. Она все приносила нам. Было голодно, но терпимо.
Дадоченко Антонина
Сестра была связана с подпольщиком из рабочего поселка. А поскольку она хорошо знала немецкий язык, он ей посоветовал пойти работать в комендатуру переводчицей. Она пошла. А потом вступила в гатчинскую подпольную группу Игоря Рыбакова [42] . Но их предали. Они все были расстреляны, в том числе моя сестра.
В Гатчине, в бывших Павловских казармах размещался концлагерь для русских военнопленных. Подпольщики помогали заключенным оттуда бежать, переправляли их в лес к партизанам. И моя сестра в этом участвовала, за что и поплатилась. Сколько человек они переправили, я, конечно, не могу сказать, потому что участвовала в этом только косвенно — ходила по гатчинским разбитым домам и собирала тряпки для бежавших.
Подпольщиков всех забрали. К нам пришли из гестапо с четырьмя овчарками. Не выпускали нас сутки, а потом Лильку, сестру, забрали. Все документы, фотографии забрали в гестапо. Естественно, мать пошла узнавать, что и как. Она вернулась в слезах, потому что ей сказали: «Ваша дочь должна подписать согласие на работу с немецким рейхом. Если она не даст этого согласия, вы и остальные члены семьи будете расстреляны». Сестра не согласилась, и нас вызывали в гестапо на допросы. Вызывали в основном мать, а я ее сопровождала. Последний раз, когда мать потребовала сказать, где ее дочка, ее прямо там избили палками, а меня спустили с лестницы, я летела, считала ступеньки.
42
Игорь Рыбаков родился в 1923 году в Ленинграде. Осенью 1941 года попал в плен. Устроился переводчиком при военном коменданте города. Он и участники созданной им подпольной группы были расстреляны 30 июня 1942 года в парке «Сильвия».
Трофимова Ксения
В конце августа 1942 года нас посадили снова в вагоны и повезли куда-то. Я решила, что надо попытаться убежать с последним моим ребенком, хоть его спасти. А тут еще нам, на счастье, выдали хлеб — целую буханку на несколько дней. Когда нас выгружали и строили колонной, удалось чудом уйти. Зашли мы в какую-то деревню, попросили там напиться водички. Женщина говорит: «Вы, небось, есть хотите, а не водички?» И накормила нас. Потом дальше пошли. По дороге встретили женщин, они с работ возвращались. Одна мне говорит: «Что ж ты, такая старуха, а ребенка завела?» Я отвечаю: «А тебе сколько лет?» — «Пятнадцатого года рождения». — «И я пятнадцатого». Они ахнули, и по очереди несли Олега, моего сына, на руках до какой-то деревни, где мы остановились на ночлег. Потом дошли до деревни Толчино, бывшего имения князя Кропоткина. Там нам люди помогли добраться до моих родителей. У родителей жили хорошо, все соседи помогали, врачи помогали, которые оказались в оккупации.
В деревне иногда власовцы появлялись под видом партизан, приходили ночами за продуктами. Местные жители даже не знали: давать им продукты или нет, власовцы это или партизаны.
Нам сказали, что наступают немцы и будут бить по деревне, что надо уйти в лес. Мы ушли в партизанские землянки. Я даже корову увела, а мама не согласилась уходить. Она говорила: «Я у немцев служила, у французов, у евреев, у русских. Все хорошие. Вот вырой мне ямку, и я там буду прятаться». Я вырыла ей укрытие, мы туда стащили вещи, те, что получше. А папа пошел с нами, он был глухой. Из леса мы смотрели, как горит родная деревня. Ушли все, кроме одной старушки. Она сгорела, потому что не могла ходить, лежала на печке. Когда немцы ушли, папа вернулся. Мама оказалась жива. Она потом рассказывала, что вышла, когда немножко обстрел прекратился. Смотрит: нашу хату немцы поджигают. Она подошла к ним и стала просить не поджигать. И тут один фашист ткнул ей головешкой в лоб, а потом они зажгли дом и пошли дальше.
В нашей деревне немцы разрешили открыть церковь, и она работала. Все жители молились. Верили, что Бог поможет. Немцы и эту церковь подожгли. Она сгорела, как свеча. Батюшка моего Олега крестил. Отец Дмитрий, по-моему, его звали, а фамилию я забыла. Мы с ним разговорились, и оказалось, что мы земляки. Он был бухгалтером совхоза «Красный бор». Я у него спросила: «А как вы стали священником?» И он мне рассказал, что в молодости пел в церковном хоре, прислуживал батюшке и всю службу знал хорошо. Когда немцы пришли и население стали угонять, уже регистрацию провели, он предупредил партизан, и те отбили состав с пленными, спасли людей от угона в Германию.
Вечерами старушки зажигали свечку или лучину и пряли. А я им читала свои горестные стихи. Однажды вечером постучали в дом партизаны. Мама говорит: «Родненькие, нечем вас угостить». А старший отвечает: «Нам, мамаша, ничего не надо. Вот нам ваша дочка нужна». Сели за стол, он представился: «Бертов, хозяйственник 5-й партизанской бригады». Потом представил молодых парня и девушку: «Работники газеты „Партизанская месть“, Високанов и Чехонцова». Я говорю:
— Ну, и что?
— Нам сказали, что вы пишете стихи. Почитайте нам.
— Так они вам не подойдут, в этих стихах у меня одно горе.
— Ничего, почитайте.
Вот я читаю, а у них слеза так и катится по щеке. Бертов говорит: «Завтра приходите в такой-то дом, знаете? Там — редактор нашей газеты Абрамов. Вы с ним побеседуйте, годятся ваши стихи или нет».
Я пошла на другой день, читала. Мне говорят: «Мы берем ваши стихи в газету. Вы согласны с нами сотрудничать?» Я ответила, что рада, если могу чем-то помочь. Я писала о боях, о партизанах, о М. И. Калинине, на смерть В. И. Ленина целую поэму написала. Все это печаталось в газетах «Ленинградский партизан», «За советскую Родину» и «Партизанская месть».
Из Ленинграда в немецкий тыл забрасывались не только диверсанты, оружие и боеприпасы. В борьбе за души людей важным средством была информация. В Ленинградской области печаталось больше 40 партизанских газет. Вряд ли крестьяне до войны зачитывались советскими газетами. Но при немцах партизанские листки шли нарасхват. Хотя их читателям грозила смертная казнь.
В 1943 году Красная армия прорвала блокаду. Под Сталинградом окружили и разгромили мощную немецкую группировку. Сражение на Курской дуге закончилось отступлением вермахта. Очевидный перелом в войне отозвался ростом сопротивления на оккупированных территориях. Немецких пособников становилось все меньше. Зато агентура НКВД росла с каждым днем.
Агенты советской разведки работали в ключевых местах: в немецких комендатурах, офицерских клубах, на железнодорожных станциях. Партизанам помогали даже священники. Пользуясь свободой передвижения, они собирали ценную развединформацию.
В деревне Погорелово местный батюшка не только сотрудничал с партизанами, но и проповеди читал оригинальные: «Придет настоящий хозяин и спросит: „Чем ты помог мне в суровую пору? И грозен будет голос хозяина“». Мужики понимали — это он про советскую власть. Или батюшка говорил: «Помогайте птицам лесным в зиму морозную. Ведь эти птицы охраняют ваши поля от нечисти». Крестьяне догадывались — речь о партизанах. Послушать проповеди собиралась вся деревня. И никто своего попа не выдал.
Гитлеровские каратели воевали не только с партизанами и диверсантами. За каждого убитого немецкого солдата, за диверсии и поджоги должны были головой отвечать ни в чем не повинные местные жители.
Из донесения службы безопасности: «Крупный случай саботажа произошел в Тосно, где загорелась лесопилка. В качестве меры возмездия расстреляны 13 заложников».
Деревня Большое Заречье до сих пор отмечена на карте, но здесь нет ни домов, ни людей. В октябре 1943-го немцы собирались угнать всех жителей в Германию, но большинство крестьян проявили непокорность и ушли в леса. В деревне оставались старики, женщины, дети — 66 человек. На них каратели выместили злобу. Сожгли всех заживо вместе с деревней.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Тюлякова Антонина
Как я оказалась у партизан? Все очень просто. Однажды девушке, с которой я подружилась в лагере, разрешили съездить домой в деревню, там очень заболела ее мать. Дали всего 3 дня. Я ей сказала: «Аня, ты не возвращайся, там партизаны где-то недалеко. И если сможешь, помоги мне отсюда бежать». Она ушла. Через 10 дней — стук в окно барака. Подбежала девушка чуть постарше меня и говорит: «Завтра ты должна убежать через эту форточку». И скрылась. Утром я притворилась больной, стала громко кричать, что вот здесь у меня болит — дескать, аппендицит. Меня оставили в бараке. Через некоторое время девушка снова постучала в окно, и я через форточку выползла. На берегу реки Великой стояла лодка. Меня перевезли на другую сторону, а потом отправили в деревню Кебь, где была и моя подруга. Вряд ли мы бы пошли в партизанский отряд — слишком уж молоды были, мне и 16 не было, но сказали, что началась облава, немцы снова проверяют всех, и мы вынуждены были собрать свои вещички и уйти в лес искать партизан. Сутки проходили мы по лесу, никого не нашли. Переплыли через речку Кебь, промокли. Местные девушки, которые шли с нами, предложили идти на хутор к какой-то Насте. А она оказалась партизанской связной. Вот она нас и привела к партизанам. Я вскоре стала разведчицей.
Первое мое задание было — сходить в деревню Кебь и узнать, как охраняется мост через реку. Мы это сделали хорошо и быстро. Вскоре я попала в 7-й партизанский отряд, где получила уже боевое задание — подорвать железную дорогу. Это было очень просто. Выдавалась 400-граммовая толовая шашка, в ней — отверстие в середине. Туда вставлялся бикфордов шнур длиной сантиметров 30–35, который надо было подложить под рельс с внутренней стороны и поджечь. Все. Взрыв — и рельс испорчен.
Наш отряд находился в четырех километрах от Варшавской железной дороги. Мы должны были все время ее взрывать, по возможности, каждый день. Но каждый день не получалось. Во-первых, у нас не хватало тола. Ведь его сбрасывали на парашютах или привозили самолетом У-2. Во-вторых, немцы дорогу укрепили и начали охранять — стало сложнее.
Еще у нас было задание — устраивать засады на Киевском шоссе, караулить машины. Но долгий бой мы не могли вести, загоралась машина — мы отходили. Вооружение у нас было неважное: армейские старые винтовки, карабины, автоматы ППШ. Было два ручных пулемета Дегтярева и одно противотанковое ружье. Трофейное оружие было, но наши боеприпасы к нему не подходили.
Местные жители нам помогали. Немцы рассчитывали, что крестьяне обижены коллективизацией и будут против советской власти. Но Гитлер не учел русскую душу. Какие бы ни были обиды, они забываются у русского человека, если главная цель — защита Родины от захватчиков.
Немцы нас боялись и в лес не ходили. В декабре 1943-го, накануне Нового года они устроили карательную операцию. Против нас вышло человек 500, причем было много финнов, все прекрасно вооружены. На Киевском шоссе стояли их танки и орудия. Нашелся предатель, который вывел немцев на наш отряд. Пришлось отойти. Мы отправили в соседний отряд, в деревню Заречье, за помощью. У них была целая рота автоматчиков. Когда они подошли, завязался бой. Немцы стали отступать, а мы их все теснили. Больше они к нам не совались.
Когда прорвали блокаду, к нам навстречу шла 42-я армия [43] . Из штаба Ленинградского фронта дали указание взорвать Торошинский мост. Это большой железнодорожный мост через реку Пскову недалеко от Пскова. В подрыве участвовали почти все отряды нашей бригады. Мост мы взорвали своевременно, но потеряли 26 человек. Немцы уже отступали, а тут у них на 82 часа движение застопорилось. Потом мы устроили взрыв в кинотеатре в Порхове. Там 714 немцев погибло. У нас каждый день какой-нибудь отряд уходил в засаду взрывать дорогу или мост. За один месяц 78 эшелонов было нами взорвано. Так что я считаю, что наша партизанская борьба сыграла очень большую роль в освобождении Ленинграда от блокады. На территории Ленинградской области сражалось 35 тысяч партизан.
Когда закончилась война, нас чествовали наравне с бойцами Красной армии. А вот после «Ленинградского дела» было арестовано все руководство партизанского края. И хотя их потом реабилитировали, о партизанской борьбе как-то перестали говорить, вообще не вспоминали. А ведь среди нас было 19 Героев Советского Союза, а сколько рядовых героев!
Окунев Михаил
Мы в Сиверской организовали такое собственное партизанское движение. Собралось 5 семей лесников во главе с лесничим Вырицкого леспромхоза Пятиным Евсеем Александровичем. В 1943 году начался массовый угон трудоспособного населения. И мы из страха, что могут угнать, стали договариваться, как уйти в лес.
В начале ноября мы сделали землянки в лесу между Вырицей и Гатчиной, завезли туда продукты питания, даже корову привели. Находились там до конца декабря. Но нашлись люди, которые доложили немцам о нас, наши же бывшие солдаты и офицеры, которые теперь у немцев занимались вылавливанием и уничтожением партизан. Нас окружили, с выстрелами, со взрывами и направили в штрафной лагерь в Выру.
Это был самый страшный лагерь, через который прошли десятки тысяч людей, многие там и остались. Он был страшнее лагеря в Гатчине. Там использовались изощренные пытки: все, что можно было придумать, то над людьми и делалось. Люди просто уничтожались. Состав заключенных в течение месяца 2–3 раза менялся. То есть лагерь заполнялся, а потом счет шел только на убывание.
Мне повезло, из Выры меня с группой узников отправили в другой лагерь, в Прибалтику, в район Даугавпилса. Там, кроме русских и прибалтов, находились поляки, французы, англичане. Им помогали от Красного Креста, а к русским было ужасное отношение. У меня сестра погибла в этом лагере.
В июле 1944 года нас освободили наши войска, я сразу вернулся в Пушкин и в военкомате написал заявление с просьбой отправить меня на фронт. Попал в заградительный отряд. Это уже не те заградотряды, которые существовали в начале войны. Мы находились непосредственно в строевых частях и были чем-то типа милиции, следили за порядком, не занимались никакими расстрелами. Осенью 1944 года я попал в 36-ю стрелковую дивизию, в школу снайперов, окончил ее и довоевал до Победы снайпером.
Маляров Игорь
В нашей деревне не было партизан. Но в соседней, в Завруях, был Стенька Хоботенок. Я не знаю, какая у него была связь с партизанами, но его расстреляли каратели вместе со всей семьей, вплоть до грудного ребенка.
Спокойнее всего было, когда в деревне квартировали немцы. Тогда порядок был, и никого не убивали. А приходили партизаны — искали предателей, убивали. За партизанами каратели приходили, расстреливали тех, кто помогал партизанам. И, кстати, провокации были. У нас такая Ирина Назарина жила. К ней пришли якобы партизаны, а она среди них узнала власовцев. И сразу закричала: «Партизаны! Партизаны! Спасайтесь!»
Когда мне было 9 или 10 лет, немцы выдали мне паспорт. Там не было фотографии, но было написано, какого я роста, телосложения, какой цвет глаз и так далее. Жаль, не сохранился. Настолько все были напуганы, что, когда наши пришли, освободили, мы все документы немецкие в печке сожгли. А интересно было бы сейчас на них посмотреть.
Когда немцы уходили, они сжигали дома и зверствовали. Мы спрятались всей деревней в лесу. Но старики наши были боевые: кто в Первую мировую воевал, кто даже в Японскую. И один пошел в разведку в соседнюю деревню. А с ним Миша увязался, наш деревенский дурачок. У него с головой было не в порядке, но он был безобидный и все его любили, хотя дети и дразнили. Старик пошел в деревню, а Мишу в лесу на окраине спрятал. Но тут деду русские разведчики встретились, говорят: «Иди домой, отец, наши уже идут». Он побежал, радостный. А Мишу-дурачка не найти. Наконец, нашел — у дороги лежит, его каратели застрелили. Когда уходили, он им на дороге попался. А немцы таких дураков не любили.
Мы вернулись домой. Через несколько дней пришли наши. Освободили нас. А когда освободили, солдаты яму с картошкой раскопали и все съели. Мы потом голодали.
Я помню, в карты резался с советскими офицерами, все — молодые ребята. Обыгрывал их постоянно. Так им понравился, что они предложили мне с ними ехать, стать сыном полка. Но дед мой сказал: «Отец родной с войны вернется и его заберет. Нечего ему в сыновьях полка делать».
43
42-я армия в январе 1944 года участвовала в освобождении Ленинграда от блокады. Освободила Пушкин, Павловск, Красное Село, Ропшу, Гдов и к марту 1944 года закрепилась в 10 километрах к востоку от Пскова.
Глава 9
Освобождение
После победы на Курской дуге Ставка разработала амбициозный план кампании 1944 года. Он предусматривал наступление по всей полосе фронта: от Черного до Баренцева морей. Этот план получил впоследствии название «10 сталинских ударов». И первый из них был нанесен под Ленинградом.
Немцы ожидали наступления там, где много раз атаки захлебывались в крови: в районе Мги, Пулкова, Колпина. Между тем, Говоров и Мерецков предложили Ставке операцию «Нева-2», согласно которой главный удар наносился с Ораниенбаумского пятачка. Ставка 12 октября 1943 года одобрила этот план, назначив ориентировочный срок наступления на начало января 1944 года.
С 5 ноября 1943 года по Финскому заливу через Кронштадт из Ленинграда на Ораниенбаумский плацдарм было скрытно переправлено 211 танков, 700 пушек и 50 тысяч солдат и офицеров. 2-я ударная и 42-я армии должны были прорвать оборону немцев на восточном фланге Ораниенбаумского плацдарма и юго-западнее Пулкова, соединиться в Ропше, окружить и уничтожить немецкие войска в районе Красного Села, Ропши и Стрельны. Главный удар операции «Нева-2» планировалось совершить силами 2-й ударной армии. Затем с Пулковских высот встречный удар должна была нанести 42-я армия. Одновременно в направлении на Новгород переходил в наступление Волховский фронт.
Операция готовилась долго, удалось создать мощную ударную группировку. Наши войска превосходили немцев в живой силе в 3 раза, по числу артиллерийских орудий — в 4 раза, а по числу танков и самоходных орудий — в 6 раз.
ВОСПОМИНАНИЯ:
Ипатов Валентин
Осенью 1943 года нас погрузили в эшелон и привезли в Лисий Нос, а оттуда на баржах переправили в Ораниенбаум. Мы сосредоточились в Таменгонтском лесу [44] . Там стояли танковые бригады. Радиостанции танков все опечатали для маскировки.
В Ораниенбауме местность лесисто-болотистая, там даже проехать и пройти тяжело, а решили оттуда наступать. Это было стратегически разумно. Заготовили много деревянных щитов для проезда танков и сопровождающих машин.
Немцы воевать тоже умели, они танкопроходимые места заминировали и подготовились к обороне. Саперы почти каждую ночь перед этой операцией ползали в глубоком снегу с миноискателями, делали проходы почти до самых немецких окопов. Нейтральная полоса обычно — 200–300 метров. А там она до километра в отдельных местах доходила.
Каждый наш командир, даже низшего звена, побывал на наблюдательном пункте, изучил линию фронта.
Обычно перед наступлением танки подъезжают вплотную к нейтральной полосе, въезжают в специальные углубления с накатом и ждут сигнал к атаке. Здесь же танки стояли за 5 километров от линии фронта.
Казаев Петр
Готовилась операция по снятию блокады Ленинграда. Мы перебрасывали 2-ю ударную армию из Лисьего Носа в Ораниенбаум. Ходили только по ночам. Переброс начался чуть ли не в сентябре. У нас привыкли к такому распорядку: с темнотой выходим, с рассветом уходим, потому что мы находились в поле зрении немцев. Немцы располагались в Старом Петергофе, петергофская церковь была их наблюдательным пунктом [45] , а у нас наблюдательный пункт — на Морском соборе [46] , так что мы друг друга видели.
В Ораниенбаум приходили туда, где сейчас паром швартуется, место называлось «угольная стенка». Там раньше был просто пирс большой, вместо досок — бревна настелены. И туда каждое лето привозили большое количество угля для кораблей. К этой угольной стенке пришвартовался, смотрю: там войск много — боже мой. Посадили кого-то на борт. Я даже не знал, что там сам Говоров. На мостик поднялся генерал-лейтенант, представился: «Начальник особого отдела Ленинградского военного округа». Потом спрашивает: «Командир, дорогу знаешь?» Я ему: «У нас дорог нет, есть фарватеры. Я все эти дороги по-пластунски прополз». Из гавани выходим, подходим к Кронштадту. Мне приказ: «Командир, в Ленинграде, не доходя Тучкова моста — канатная фабрика, там пирс есть, вот к тому пирсу надо подойти в 3 часа ночи». Я говорю: «Мне тут час-полтора идти. А куда я два часа с половиной буду девать?» Он так посмотрел: «Не знаю, куда хочешь девай, но быть там в 3 часа ночи ровно». Я на рейде кружусь, время выжидаю. А корабли перевозят войска и вооружение из Лисьего Носа, и каждый спрашивает: «Что случилось, нужна ли помощь?» А мне по плану операции были запрещены всякие средства связи. Считалось, что моего корабля нет в море. Я взял фонарик, лампа Ратьера называется. На нем можно открывать и закрывать шторки и передавать световые сигналы морзянкой. И каждому кораблю отвечал этим фонарем: «Нет, не нуждаюсь».
Я понимал, какая ответственность лежит на мне, если корабль утонет или немец его обнаружит. Это весь Ленинградский фронт будет обезглавлен. Но все обошлось благополучно. Говоров вызвал меня в каюту, спросил: «Как дела, командир?» Я говорю: «Все в порядке, товарищ командующий». Генерал-лейтенант проводил военный совет фронта. Присутствовало все начальство Ленинграда и Ленинградской области, Кузнецов был, еще человек 7–8, в кают-компании все сидели.
Я точно рассчитал, ровно в 3 часа ночи подал трап. Говоров сошел. Потом Трибуц [47] возвращается, меня вызывает: «Командир, командующий фронтом всему кораблю за отличное выполнение операции дает трое суток отдыха». Представляете, во время войны, да еще когда идет большая переброска, вдруг всему кораблю трое суток — это самая большая награда была!
Я говорю: «Товарищ адмирал, разрешите к мосту лейтенанта Шмидта подойти?» Он: «Пожалуйста. Трое суток в твоем распоряжении, весь корабль отдыхает». Перешел, отпустил личный состав. У нас много было ленинградских. Кто-то возвращался веселый, что все живы, квартира цела. А кто-то грустный: никого не осталось и квартиры не осталось. Служил у меня еще радистом Марк Фрадкин. Он вернулся из города и говорит: «Товарищ командир, а я достал такую скрипку, каких в мире мало». Потом он развлекал нас игрой на ней в кают-компании в свободное время. После службы уже читаю: знаменитый композитор, песенник, стал руководителем большого хора.
Второй раз я встретился с Говоровым в первых числах января 1944 года. Уже была тяжелая ледовая обстановка, но переброска 2-й ударной армии продолжалась. Мне дали распоряжение: никого из личного состава не принимать, пассажиров и грузы на борт не брать. Только в самом конце, когда уже машины подъехали, мне сказали, что будет Говоров с военным советом Ленинградского фронта.
Началась передвижка льда. А дамбы там не было — открытые воды. Если дул ветер с юго-запада, в это время начиналось наводнение, а когда наводнение заканчивалось, весь лед от Ленинграда уходил в море. Вот здесь меня немножко затерло. Задержался. Средствами связи я опять не имел права пользоваться. Говоров слышит, что машина работает то вперед, то назад, вызвал меня: «Командир, что-то на этот раз долго». Я ему доложил, что обстановка тяжелая. Если большая льдина нагрянет, пока ее пробьешь, расколешь… Задержались мы на полчаса, может, на час. Я благополучно высадил генерала в Ораниенбауме. Он очень торопился, и уже трое суток отдыха моему кораблю не дал.
Говоров сдержанный был, на вид суровый, неразговорчивый, но когда с ним поговоришь, совершенно мнение менялось. Он говорил вежливо и со мной, и с другими. Все очень положительного мнения о нем были.
Вот Федюнинский, командующий 2-й ударной армией — человек более веселого характера. Я ему предоставил каюту свою, так он в ней не сидел — пришел в кают-компанию, начал анекдоты травить. Человек он более общительный, по сравнению с Говоровым, но тоже в военном отношении грамотный.
Муштаков Порфирий
В сентябре 1943 года я получил приказ прибыть на командный пункт армии, к генералу Мерецкову. Командный пункт размещался в лесу, в районе деревни Некрасово, километров 10–11 от берега Волхова. Мне дали задание произвести полную разведку оборонительных сооружений, артиллерийских батарей, минометных батарей, наблюдательных пунктов и других объектов у немцев. Я сразу понял, что готовится крупная наступательная операция.
Я руководил подразделениями артиллерийской инструментальной разведки. В нее входили батареи звуковой разведки, оптической, топографической, взводы метеорологической разведки, потому что нам нужно было знать влажность, температуру, давление воздуха и направление ветра. Для этого запускались аэростаты и радиозонды. У нас очень грамотные были офицеры и сержанты. Например, при выстреле противника у нас бежала лента на звукометрической станции и записывала колебания. А мы по колебаниям отличали одно орудие от другого. Офицер смотрит на ленту и говорит: «Цель номер 12». Мы занимались разведкой в районе Новгорода и Чудово.
Мы очень основательно готовились к операции по освобождению Ленинграда от блокады. Верховное командование и страна в целом большие усилия прилагали к решению этой задачи. 2-я ударная армия перебрасывалась с октября на Ораниенбаумский плацдарм. А ведь это не так просто. 44 тысячи воинов перебросили! 700 вагонов с боеприпасами! 190 танков! Орудий — сотни! Причем, все это — не нарушая установившегося транспортного режима на Финском заливе. Да еще так, что немцы мало что заметили.
У нас был разведчик, лейтенант пограничных войск, который закончил шпионскую школу в Германии. Когда немцы его забросили, он перешел к нам и сказал: «Я все что угодно буду делать, только чтоб служить Красной армии». И он несколько раз переходил к немцам и убеждал их в штабе, который находился напротив Ораниенбаумского плацдарма, что русские готовят наступление на запад, на Нарву.
Помимо работы разведчика, были построены деревянные макеты орудий и танков. Их расставили в направлении на запад. А 2-я ударная армия планировала наступать на юго-восток, на Ропшу. Радисты тоже хорошо давали дезинформацию для фашистов. В итоге, по приказу Гитлера из Югославии перебросили около корпуса под Нарву в ожидании, что атака будет именно там. А мы неожиданно нанесли удар со стороны Ораниенбаумского плацдарма. Мы научились воевать и уже ни в чем не уступали противнику.
44
Таменгонтский лес — лесной массив на границе Ломоносовского района Ленинградской области и Петергофа.
45
Имеется в виду собор Святых Петра и Павла высотой 60 метров.
46
Морской Никольский собор в Кронштадте — высота с крестом 70,5 метров.
47
Адмирал Владимир Трибуц — командующий Балтийским флотом.
Немцы видели, что русские что-то готовят. Командующий группой армий «Север» фон Кюхлер, понимая безнадежность положения, забрасывал Берлин просьбами отвести войска в Латвию и Эстонию, сократив линию фронта. Гитлер обратился за советом к командующему 18-й армией Линдеману.
ДОСЬЕ:
Генерал-полковник Георг Линдеман, в 1944-м — 60 лет. Кавалерист, герой Первой мировой войны. Убежденный сторонник нацистского режима. Лично предан Гитлеру.
Линдеман доложил Гитлеру именно то, что тот хотел услышать. 18-я армия сможет, как и в предыдущие годы, выстоять, опираясь на неприступные оборонительные сооружения Северного вала. Гитлер остался очень доволен и приказал продолжать осаду Ленинграда.
Фюрер считал: всякое отступление приводит к деморализации войск. Поэтому он приказывал удерживать даже те участки фронта, которые не имели стратегического значения. Для него важен был пример Карла XII и Наполеона. В сражении под Москвой приказ Гитлера стоять насмерть сыграл позитивную роль. Немцы отступили, но сохранили линию фронта. Однако, начиная со Сталинграда, эта стратегия больше не работала.