Лестница на шкаф. Сказка для эмигрантов в трех частях
Шрифт:
Он, плюнув на требования механической бабы, вольно опустил правую руку и потыкал в кнопки висящего на поясе аппаратика — набрал номер своей кафедры, оставить условное сообщение коллеге Савельичу, что дух в ажуре, долетел нормально («Свершилось!») — однако, увы, и к уху подносить не стоило, ничего путного — жужжание сплошное раздражающее, посторонние шумы кабыкали: «если», «еслить», «еслинно»… Стюард-баландер пихнул его сзади под коленки своей гремящей металлической тележкой на колесиках с грудой вылизанных за полет мисок, рыкнул: «Нуте-с! Пошел!» Илья молча посторонился.
Рыжий конопатый Смотрящий, притоптывая сапожками, стоял возле люка и для порядка выборочно оделял выходящих бедолаг тычками и щелбанами.
— Саечку, в лаг, за испуг! — хрипел он счастливо, и за версту несло от него чесночным вином. Илью тоже звезданул прикладом пониже спины: — Шевелись, вредятина! И грабки не распускай!
Вот непонятно было, как к эдакому отнестись — вежливо изумиться, отползти смиренно? Или же ожечь взглядом, выкрикнуть местное проклятие: «Да будешь ты иметь бледный вид!»? Коллега Савельич, скажем, не стерпел бы урона чести (он горяч), пригрозил бы дуэлью а-ля Николай Соломоныч и Евгений Абрамыч… Ну, будем надеяться, что и так аукнется, боком выйдет… отольются ужо!
Через низкий люк в хвостовой части, пожимая плечами и почесывая собственную хвостовую часть, Илья спустился по шаткому наклонному трапу на землю, на мокрые бетонные плиты. Была ночь, третья стража, было в основном темно, кое-где лишь виднелись слабые огни аэропортовских строений. Шел дождь, оказавшийся неожиданно теплым. Принесший их огромный четырехкрылый «ковчег» лежал брюхом в лужах. Потемневший мореный гофер корпуса, обледенелые тяжелые слюдяные крылья — Илья мимоходом потрогал — склеено с душой, на совесть. Народ кучковался вокруг, норовя забиться под крыло.
Илья подставил ладонь под капли дождя. Попробовал их на вкус — солоноватые, немного ржавчиной отдающие — и немудрено, коли вдуматься — место то еще, с Крыши течет. Итак, я здесь. Донесло. Наступает привычный этап — сейчас встретят в аэропортовской зале с табличкой-плакатиком «Илья Борисович сякой-то», самому не перепугать бы, подхватят под руки, отвезут в отель, на постоялый двор со старинными окнами, всучат распечатанную программку выступлений плюс пластиковую карточку участника с моим запечатленным ликом в сбитом на ухо картузе — задумчиво грызу дужку очков перед грифельной доской, испещренной знаками (фотку с кафедрального сайта сняли), пожелают здравствовать, почтительно откланяются, и тут уже легко поздно отужинать — и спать… Да, да, в постель, под хруст простынь, на одр сна, храпака, а завтра поутру — в рутинную симпозиумную канитель, докладать… Кстати, добытые трудом данные коллеги Савельича не забыть бы зачитать во первых строках, не то осердится старче, возопит, хотя точность, право же, мало-мало неоптимальна, где-то так примерно 235–238, экий разброс, да проследить, чтобы график на экране вышел как положено — вверх ногами, и потом сразу емелей цидулю скинуть на Кафедру за печку, чтоб поспели готовальню оттаранить на кузню… И главное, обязательно отлить в своем выступлении, так прямо и сказать им, охнарям несмышленым, что в том случае, когда сциллардий с харибдием, накопленные рачительно (так называемое «достаточное количество»), будучи содвинуты на заветное расстояние, подвергнутся одновременной фермической обработке — цепняк спонтанно ушкварится и наступят кранты. Все встают, ахают и поют отходную…
В проеме люка мелькнула довольная рожа Смотрящего, и показался подталкиваемый, последний видимо, пассажир — мрачноватый старикан в черном бушлате, увешанном медалями непривычной формы — весь в нашивках за раненья и укусы. Разительно напоминающий «лесного брата» деда Филемона (лесной великан!), оберегателя Грибной Заимки, — только о двух ногах. Правда, при этом он сурово опирался подмышками на два сучковатых солдатских костыля. Да еще, сколько Илья мог разглядеть, был с железным носом. Старый опытнейший хрыч, повидавший! Ба-альшие батальоны… Неужто железный дубосек? А сколько ж их было, парилось там и тогда, в «огонь-воде»? Как на Кафедре учили запоминать: «Ежели из известного числа мучеников вычесть апостолов, то и получишь дубосеков». Довольно малая величина. Но вот же один из них, вживе, «железный клюв» не ниже второго ранга, и шапка меховая на нем с положенными двадцатью восьмью хвостами. Ранняя встреча, надо полагать… Они о чем-то оживленно беседовали со Смотрящим, причем хищноносый хрыч норовил сунуть тому — под нос, обыкновенный, мясистый — свой жилистый кукиш и даже грозно замахивался костылем, пока Смотрящий не спихнул его ногой по трапу — и старичок, гремя костыликами, полетел вниз — прискорбное зрелище! Илья сунулся было — помочь подняться, отряхнуться, — но заслужил от дедушки смачный плевок на ворот куртки, а на закуску отведал острого костыля в живот: «Кыш, вредоносец! Ручищи прочь вовсю!» — и отпрянул.
Разделавшись с дедушкой по-свойски и убедившись, что все выведены, Смотрящий трижды поднял сжатый кулак — как бы выжимая гирю, — возглашая резким гортанным голосом: «Лаг всеблаг!», — после чего захлопнул, лягнув ногой, люк и, игнорируя трап, ухнул с верхотуры «солдатиком», треснулся коленом о бетонку, взвыл, но тут же сорвал с плеча «бергер» и с озверелым лицом заорал:
— Сели все! Руки перед собой ладонями вверх! Замерли, уродоналы!
Он водил дулом, крутя трещотку автомата, и ствол светился красным — интересно!
— Сесть, я кому сказал, поцанва! — окающе надрывался Смотрящий. — Всех, в лаг, покрошу!
Не желая, естественно, связываться с оглашенным тяжеловооруженным чиновником, все присели — кто, кряхтя, на корточки, а кто — подстелив плащишко — прямо на бетон: ноги калачиком, спина выпрямлена, руки ладонями вверх, глаза полузакрыты. Поза повиновения.
«С головой у них тут в Республике не все гладко, угу, — задумчиво размышлял Илья, наблюдая за хаотическими перемещениями зеленой автоматной мушки. — Самое правильное было бы зажмуриться крепко, посапывая слегка — в храпящих не палят, по слухам…»
Взбалмошный Смотрящий внезапно кротко вздохнул, устало прислонился к кормовому колесу «ковчега» и заговорил с каким-то бывалым человеком, сидевшим, свесив ноги, внутри колеса, на ржавой лопасти, спасаясь от дождя:
— Здорово, Глеб… Ох, досталось досыта… Заездили. Доконали…
Говорил Смотрящий теперь очень мягко, чуть печально, и старинное аристократическое оканье проклевывалось все больше. И штаны у него были разорваны при приземлении.
— Нешто страшное стряслось, Сол? Об чем печаль? — спросил бывалый человек Глеб, сочувственно похлопывая его по плечу клешневатой рукой (два пальца, средний и указательный, были умело отстрелены, что значило — «подчиняюсь непослушанью»).
— Да Мудрейшие совсем офонарели! Конем грозят… Осваивать, рекут, надобно — причем зряче. Тиресно, глядь. Душой сойти…
— Вот братцы Солнца и Луны! Ярилы ярэховы, кочегары ковчегов! Мудрят… А ты?
— Ну, возможно, я не совсем врубаюсь… и несколько, в лаг, уретрирую, га-га, но ведь это — жестокая триада — скакать, колоть, рубить? — Сол страдальчески поморщился, потирая мокрое грязное колено. — Вынужденно придется взять пальцами длинную палку с острым зазубренным оконечником и ткнуть в бегущее навстречу теплое, поеживающееся от ужаса (утверждается — вражье) тельце… Ведь он же вскрикнет!
Тут Смотрящий заметил поодаль какой-то непорядок, лишние движения и дико заорал, заокал:
— Пошто?! А поджопника хотца?!
Глеб, на что бывалый человек, а чуть не свалился с насеста, замахал руками.
— Боюсь показаться праотцам хлюпиком, — продолжал Смотрящий невозмутимо, — однако ж вот рассеканье вдоль и поперек и неизбежно сопутствующие жуткие звуки — когда огромная отточенная бритва, лихой клинок, смачно чавкая — чик-чак — курочит!.. У меня уже заранее стреляет в ухе… И самому ведь порезаться можно!
Славный ерусалимский кавалерист-непротивленец застонал, раскачиваясь, царапая шпорами по бетонке, легонький звон, молоточек во вратах:
— А ведь при этом еще надо сидеть верхом, удерживая равновесие, на несчастном животном, бить его ногой в живот узким острым загнутым носком сапога, рвать ему губы специальным устройством — кажется, удилами… Применять плеть… О, трензеля Лазаревы, как это все отвратно!
— Ссы не ссы, — философски заметил собеседник, — а последняя капля Иссы.