Чтение онлайн

Искомые будочки близились, до них оставалось несколько локтей. В каждой сидело по горбоносой брюнеточке в защитной форме — Глядящие — паспортный контроль. «Ух, дурацкая человечья забава — огораживание, — унылилось Илье. — Обнести колючей веревочкой исконный (произвольный?) кусман пространства и гонять пришлых и чужаков: «Ты чо в наш двор лезешь?» Хоша, может, это попытка как-то обустроить Бытие и Время, алгоритмизировать хаос?..»

Неприступные паспортные царевны в аквариумах глядели из-за стекла на очередь, как из-подо льда, холодными чуточку выпученными глазами русалок. О, ледащие! В глазах их можно утонуть! А на носу повеситься — но это уже совсем на любителя, на лебедя. Та рыбанька, к которой в итоге с течением времени прибило Илью, была вылитая Машка Кац — соученица надцать лет назад, мы плыли на одном потоке, так и видишь его мутную гладь, — с черным нежным пушком над губами, огромными карими глазищами — как два тумана — с длиннющими ресницами и лакомым всем остальным. Она во время оно подсаживалась, бывало, к нему за парту перед сочинениями по матанализу, и он, придвигая тетрадь, позволяя сдувать реакции, прислонял свою ногу к ее, шелковисто-горячей, а руку опускал вроде бы себе на колено, но потом рука безгрешно переползала — постепенно и успешно, все выше и выше, великим шелковым путем — ап, дай-ка! — по старшеклассическим аршинам, хотя песнь про печального школьного «коня»-оборотня он прочитал уже позже. О, математическое ожидание блаженства! И сладкие тугие толчки родимого уда-юды, опадающего в мокром обмороке…

Илья с умилением смотрел на девушку в пограничном теремке. Ее волосы были покрыты тонким платком с серебряной каймой. Чепец с потемневшими от страсти взять в рост жемчугами! Над низким прыщеватым лобиком платок был свернут в этакую улитку с воткнутой большой гранатовой брошью — боевая цацка, трофейная, от мамаши досталась или от бабки-маркитантки, скорее, с передовой. Там, где брошка, там перед. Эх, Машка, прелестная крошка! С тобой и пост не сух… Всплыло слово — «краля». Было, было время чистое, идеальное, пещерно-платоническое… Как на иголках… Это потом уже пропитанная эротом Кафедра с ее ленивым матерьялистическим душком («— Знавали ль вы возвышенную любовь? — Это как же — рачком-с? Меняя дольнее на горнее?»).

Машка подняла на Илью свои чудесные гляделки, качнула ресницами:

— Доброй стражи! Ваш подорожник, пожалуйста.

Илья втолкнул в круглую дырку в стекле будки свой проездной документ — пачпорт чернеца Колымосковской Патриархии — на черной коже обложки вытиснен Двуглавый, кажущий когтями двуперстие. Глядящая раскрыла книжицу, полистала, послюнив пальчик:

— Прозвище тут ваше невнятно… Кличетесь-то как вы — Ю-цо? Через дефис?

— Можно просто Ю, — скромно заметил Илья. — Илья Борисович Ю.

Он рассматривал плакат у нее за спинкой. Небесно-голубое небо было на плакате, аквамариновое море, летающая над морем скала с крепостью… И парящей кваркающей чайкой значок квантора общности (перечеркнутая галочка) в верхнем углу, и надпись шла вязью по диагонали: «Мы — едины! В 54-м году Республики станем стараться на 4 и 5!»

— Цель приезда вам известна? — спросила Машка Кац.

— На симпозиум я, во Фридмановский институт. Прихожу днями со школы, а из почтового ящика на калитке торчит открытка с приглашением. У меня доклад про то, как Смотритель Маяка оглянулся на след жука…

— Вы — вред, — строго оборвала его Машка. — Временно допущенный. Впускаетесь в Ближне-Восточную Республику, родную и любимую, на… — она запнулась, — на семьпозиум.Такой срок вам отмерен по лунному календарю. Ваша обязанность, завидев Галахический патруль-облаву, за четыре шага до него застыть недвижимо, руки держать перед собой ладонями вверх и, глядя в землю, назвать патрульному ноумену свое имя, фамилию, нанесенный на запястье номер допуска, а также четко произнести одно из тридцати семи сравнений себя с пылью. Вздумаете бежать — зарубят на месте.

«Они тут просто немного тронутые», — взгрустнул Илья, успокаивающе кивая — уяснил, учту, знаю за облаву, а как же. Охулки на душу не положу, ребята, но обманчива прелесть-то, суетна красота.

Юница Кац достала из стола пенальчик, извлекла оттуда ластик, красный шестигранный карандаш и принялась возюкаться в паспорте с изображением Ильи — старательно стерла ему очки, зато пририсовала бороду: «Вот такой вы у нас будете!» — а снизу приписала: «54-й год от Изхода, зима».

Измалевав паспорт, Машка чем-то его, звонко звякнув, прогрызла и вернула Илье вместе с плотным листком серой бумаги:

— Это «Напоминания о повадках и нравах». Вызубрите и соответствуйте.

Она изящно просунула смуглую руку в прорубь окошечка и вдруг — цоп! — быстрым звериным движением схватила Илью за нос и притянула вплотную к будке. Растягивая пухлые губки в улыбке, Глядящая ласково прошипела:

— А будешь рыпаться — прищучим. Сотрем начисто. Что, обоссался? Пшел дальше, парашник. Всего вам самого светлого! Глядите у нас!.. Следующий!

«Не, не, не немного, а на всю голову они тут — того!..» — ошарашенно думал Илья, поправляя сбившиеся очки и протискиваясь в узкий проход между будками. Через горнила! Впрочем, может, и не обозвала, а обозначила — на языке пращуров «параш» суть всадник. Лети как бы, наездник небесный, моль из Шкафа… Кстати, Френкеля (человека и аэропорт) звали Нафтали… Полутонами же все, дрожанием воздухов — нефритовый стержень тебе и иди в яшмовую ямку! Он осторожно потрогал свой изрядно помятый хоботок (чай, не железный… или намекала — вот так, мол, без устали заголяется сталь), теперь я корноносый, что ль, поискал высморкаться в землю — по обыкновению москвалымской знати — и трубно двумя пальцами облегчил нос в глиняную кадку с удивительным растением, похожим на здоровенную зеленую шишку, из которой росли иголки — вот ведь елки-палки! Тайком оглянулся на кацеобразную тварь в стеклянной норе — не засекла ль, глядища, дочь камергера ночи, не ровен час заставит языком вылизывать… Ладно. Идем дальше. Установлено мною — 54-й год у них тут в БВР всего-навсего, полвека с гаком (а сколько вам нужно?) в узелках от Изхода… Такая вот длительность,время ихнего сознания… Нет «раньше» и «позже» (Савельичу на заметку). Нечетко даже, какой цикл-то нынче, Длинный Счет. Ясно одно — эпоха Пятого Солнца на закате. Я в городе зимы другой, с древнепархянским летосчисленьем… Ох, ближневосточные республиканцы, цари и судьи, родные и любимые («Люби БВР > ближнего!»), ох, скотоводы и счетоводы, чудилы грешные… Чую, трудно тут придется. Зима. Месяц ян… или фе… Дурные дни длятся. Хорошо еще, что галдели и писали вокруг на привычной великомогучей льдыни (вон табличка мефодицей: «Уясни — у нас не курят!»), а то ведь могли, очумев, и иероглифы рисовать тончайшей песцовой кисточкой или стилосом из норильского тростника, табачные листья покрывать знаками Эдо и складывать в коробку из-под Эйнема, а то и наскалища вырубать в толще квадратными буквами сзаду наперед. Вообще, оценивая тутошнюю пограничную ситуацию, сразу заметно, бросается в глаза, что подраспустились, бродяги, дали им рабство воли, отпустили вожжи… Осмелелые, вымытые, сытые. Лай речи беглый, свободный…

Откуда-то из стены вылезала движущаяся лента, и по ней плыли баулы с привязанными сбоку чайниками, вьюки с меновыми ценностями, пастушеские сумки, набитые камнями, камышовые корзины, свернутые в трубку холсты с сургучными печатями, большие цветастые узлы, туго набитые мешки (мощна у Мойши мошна!), картонные коробки, фанерные ящики… Илья в очередной раз подумал, насколько это напоминает детали какой-то огромной странной машины, гонимые на сборочном конвейере. Катились мимо чемоданы, заботливо перевязанные веревкой. На одном — потрепанном, старинной работы — было выведено белым: «Taussig Elsa, Blumauergasse 10/9». Неужто из «черной» серии с надпечаткой — пре, при, про — сдвиг друга мужа Эльзы Тауссиг… Редкость, антик. Номады, набежав, зорко вглядывались в ползущую добычу, каждый цапал свое, сличал бирку, взваливал и тащил — куда, не совсем было понятно, зал был огромный. Праздничные арки торчат какие-то… Видимо, в связи с моим приездом? A-а, нет, в честь челюстинцев…самсоновский прорыв… годовщина эона… Костриги — носильщики бачков с варевом — сновали тут же, настоятельно предлагали похлебать горячего. Канун поста, но ратник, путник, галутник может иметь послабление. Периодически звучал мягкий гонг и бархатный голос вещал о прилетах, вылетах и задержках. Если вслушаться — полная брехня, абракадабра, и названий-то таких нет. Вдалеке виднелась вереница новехоньких тележек для багажа. Тоже миражи, конечно. Или пластилин.

Илья снял с подрагивающей ленты свой кейс с лэптопом («лаптем» по-нашему, по-кафедральному) и скромный походный кожаный кофр с пожитками. Воссоединившись с багажом, он его внимательно осмотрел. Кофр немного испоганили, нацарапав сбоку «Вред — дундук», не беда, даже интересно, «штриховое письмо», как у Вильсона на этих его камерных набросках модели пудинга… Главное — как кейс? В порядке оказался кейс. Уголок летановый чуток отбили, когда швыряли, а так — ничего. Кейс стабильно попискивал. Кто-то ничтоже сумняшеся провертел в его коричневой обивке несколько дырочек, чтобы неведомые зверушки могли дышать. Чтоб вам, доброхотам!..

Илья помедлил с минуту в некоторой растерянности — почему-то никто его не встречал. Перепутали срока прилета? Или — не велика птица? А чего ты, собственно, ждал — пророков и патриархов? Он медленно, броуновски, одинокой корпускулой побрел по залу, посматривая по сторонам, не одернет ли кто строго: «Эй, стой, недостойный! Вред! Расходился! Тут нельзя. Посадим в карантин». Попутно он следил, не ковыляет ли навстречу, опираясь на палку, реальный дух математической физики, неокантианин здешних мест, автохтонный коэн, ге-ге, смотря в оба йехезкельских глаза, держа фанерку с его определителем — «Вот те нате, хрен в томате — дохтур Борисоффитч, если не ошибаюсь?» Но не было никого.

Илья достал всученный Машкой серый листок «Напоминаний» и пробежал глазам: «Вменяется… ну что… застыв столбом, помню… за четыре за шага, не жалко… это как в детстве пугали Черным Шуцманом — вот придет и заберет… ерунда, геттошь… А вот список нельзя никак: так, так… вот как?.. и это?.. и выбалтывать натощак…» Но встречать-то можно в аэропорту?! Ничего не сказано. Лишь примечание на обороте: «Веруете ли Вы как ученый в направленное движение электронов от «+» к «—»? Если да, пририсуйте как заблагорассудится — солнцеворотно или против — к плюсу четыре минуса. Ну-с, и что получилось?»