Чтение онлайн

Он было замахнулся костылем, но его оттащили:

— Утихни, Нехемьевич!

«Из ладони — это он прав, — внутренне согласился Илья. — Привыкли же снег жрать… Это надо не забыть в память внести. И старичка учесть. Здравствуй, дедушка Вовсю, первый кнут, лауреат… На Кафедре внушали, что наиболее обсуждаемая и важная проблема пархидаизма — можно ли в принципе и как лучше доносить на доносчика… Прости и отпусти, Лазарь, что за народ!»

Главарь в галифе — Нюма — потянул шашку из пластмассовых ножен:

— Эх, отведает сабля мяса! А ведь мы тебя, господинчик, зараз, именем Скалы и Крепости, чик и отрежем! Высушим и выбросим!

— Щас разразит! — обрадовались кругом. — По сопатке!

— Своди его, Нюма, посмотреть на белую гречу!

Илья затравленно озирался, густая черная шерсть на загривке, на спине встала дыбом. Это всех заставило, подивившись, крякнуть:

— Ишь, смилгаш мохнатый, чего вытворяет, зверюга!

— На симпозиум я! — выкрикивал Илья жалостно. — А чего вы, право?

— Который тут, блюха, на симпозиум? — К Илье злобно подскочил кучерявый упитанный тип в черных очочках, с трясущимися жирными боками, бедра обмотаны кушаком, ножищи как тумбы. — Это ты, путна, на симпозиум? — забился в судорогах с пеною на губах, затопал тумбами, задергался, заголосил: — На симпозьум, туха? На симпозьм, мразь?!

Его увещевали:

— Не вейся, Слепень. Брось…

— Эй, демон, оставь! Притупи зубки.

Но тот, тяжело дыша: «На симпозьм, корк…» — все шарил с ненавистью в воздухе пухлыми лапами, хватал пустоту, никак не мог дотянуться до Ильи:

— У-y, уборь!

«Да нет, они не просто здесь поголовно свихнулись, не упрощай, они — взбесились! Эй-демоны, эй-хе! — уяснил Илья. — Дать бы им, конечно, раза — и вся недолга! Калигулой по тестикулам! Враз прозреют и костыли отбросят».

Пока, правда, ничего страшного не происходило — Нюма тащил, как невод, свою шашку из ножен, киклоп Слепень причитал (плач «эйха»), остальные остолопы стояли смотрели.

— Не могу, ребя, я под трибунал пойду, а его, туху, своими руками… — блажил черноочковый Слепень, топая тумбами.

Отвечали ему:

— Ты нам, Шмерка, политграмотку не читай, забыл уставчик?! Под трибунал, вишь, он пойдет… А под корешок не хошь?

— И руки свои укороти, тебе их отбить мало — вдруг гад в парше…

— Видите ли, на мой взгляд… — начал Илья мягко.

Тут уж Видаки зашевелились, раздались гамы:

— Шма, чмо! Какого ты тут раскосиорился, не понял!

— Тебе, путна, кто слово давал — перечить?!

— На симпозьм вознамерился, туха? Гадить по углам, святые колодцы оплевывать?

— А отправить его в штаб Генона! А то на ходу переобувается, трилисстник… Ату его!

— Мы из тебя, уборь, сделаем избушку на ульрих ножках! Загноим!

— Эрго, его — ров?

— Да-с, внушить надобно ему по ребрышкам… Вдосталь! Та еще стучка!

— Тухер, блюх, треугольные уши!

— Праздник огней впору устроить! Научим его, ребята, Республику любить!

Уже появилась кой у кого в руках известная плеточка-ежовка с вплетенными иглами, уже запели нестройно грозное: «Ягода-беда, ходим на врага», уже разнесся клич:

— К стеночке его притискивай! Ставь!

Вострубили, поморщился Илья недовольно. А перво-напервый принцип вреда — не навреди! «При ударе — падать, при пинке — сжиматься в комок и живот беречь пуще лица», — так Ушан-Шалам инструктирует строго-настрого. Нарушим, усмехнулся Илья, а как иначе. Видаки-ротозеи стояли правильным кружком, как на убой. Олухи, блюх. Амбалы, ан амебы. Здоровые, да дураки. Одноклеточные трехпалубные. Не видали, видать, еще ангела, слагаемого из глаз огненных, не клевал. Илья, неуклюже переступая, незаметно принял позицию «песец, изготовившийся для броска», зашипел внутренне, предуготовляясь. Жаль, ноготь бойцовый на правом мизинце сломал, когда на летном поле лезли в кузов кичи, но и одного левого хватит. Всех порешу, решил Илья холодно. Отправлю к курносой — подергать за косу. Как тогда, на Беляево. Тогда в дикую пургу (Илья как раз заступил дежурить по Кафедре), заметая следы, вышла из подземного перехода на тракт бригада Сережи Упрелого, все парни-гвозди, круглые отличники — и надо было как-то на них повлиять — загнать и обложить, пока не наделали делов. И сколь славно было стоять, исполнив, и пялиться остекленело на то, как текло вниз по ступенькам в переход, сворачиваясь постепенно, смешиваясь, окрашивая, с грязным снегом… Илья с удовольствием вспомнил, как Сережина голова с нахлобученным ведром долго еще потом красовалась на снеговике возле метро, таращилась замороженным оскалом… Попросту перережу всех, как колючку, решительно подумал Илья. Одним левым. Я им сейчас «кругаля» сотворю.

— В угол, в угол его загоняй, под шконку, — галдели тем временем Видаки-недотепы, опасливо поглядывая, не особо приближаясь. Один отчаянный, которому жизнь не дорога — лихой чубар! — прикрепил плетку на длинную палку и попытался ею достать, хлобыстнуть Илью по спине — легко Илья увернулся, но вшитые в плеть железные крючки зацепили за тогу-простыню, поволокли, простыня свалилась, и замахнувшийся снова — вдруг замер, опустил бич, осторожно ухмыльнулся… Видаки молча, не гогоча, стояли и смотрели на голого Илью. Потом заговорили:

— Во-она натура-то как того…

— Такое, значит, дело.

— …и воины схватили его, но он, оставив покрывало, нагой убежал от них…

— Неладно обернулось, прости Лазарь. Иссушающе.

— Ты это, друган, не серчай. Хочешь, нас вдарь… Вон его, Сохатого, вдарь.

— Погодите, хевра, но шо это доказывает? Лишь то, шо…

— Кто вам это сделал? — тихо и резко спросил Нюма. — Когда?

— Что?

— Ну, вот это, вон там. Крайняк…

— Не знаю. Всегда так было, — растерялся Илья. — Уродился такой.

— То ж я и говорю, шо бывали флуктуации от природы, — прогудел какой-то скептик, но его не слушали.

— Хватит нам, Видаки, чего мы действительно привязались… Харэ! Полно бить-тово!

— Все — уншлихт! — раздались благоразумные голоса. — Гамарник!

— Шо — ша? — протянул скептик разочарованно.

— Смирись, Куцый. Подстриги глаза. Наш он, обрезанский. Не на того напали. Хотя личину мохнорылую проверить не мешает.

— Точно — куда надо его, лазутчика. Доставить!

— Контрольный замер взять. На Вассермана отреакцить басурмана… Да анализ мочи на Горнфельда…

— Рассмотреть в оба!.. «Темную» Раппопорта ему!

Слепень мухой смотался куда-то и приволок дерюжный мешок со следами сургучных печатей — вроде того, в который сунули кейс, но с дырками для рук и головы. Нюма кинул его Илье:

— Одевайтесь.

Между сплетеньями труб в стене угляделась дверь — массивная, как от шкафа с Книгой в лесном Убежище, только там были снизу две дырки — большая и малая, — чтоб песцы пролезали, а тут имелись два глазка. «В один мы туда смотрим, в другой — оттуда на нас, — объяснили Илье. — Так оно пристальней». На косяке вкривь и вкось чем-то бурым было написано: «Раболатория».Видаки выстроились коридором, и Илья шел к двери меж ними, рядом с вожатым Нюмой, ожидая палок напоследок, но все только кланялись в пояс, раскачиваясь, и вежливо бормотали: «Лазарь в помощь. Заходите еще». Ох, народ! И Нюма был ласков: