Чтение онлайн

— Ла-адно вам, хватит прибедняться… Я вас умоляю… Пребольшой! Геркуле!Сделайте милость — шевельните ушами…

Я укладывал его на лежанку, укрывал старым теплым халатом в звездах прорех и уходил к себе. По сути он был типичный парх-алхимик — нестяжатель, перекати-поле, колбо-колобок. Очень живо зампотылу представлялся мне в ермолке, среди реторт и тяжелых томов протоколов в кожаных переплетах, ищущим закон превращения талера в дукаты. Чисто Ган-Эден! Идешь, как водится, со смены, а у него окошко на втором этаже обычно приветливо светится — сидит при огарке, считает серебрушки в узелке, посвистывает (будут наши!), на абаке костяшками щелкает, молится мамоне, Числобогу… Выводит в расход! Молодец, но приматериалист, земле земное, тот еще трисмегист, свинцовые мерзости трансмутации, жрец ендов, а сие не по мне, однова духа худо-бедно хочу, чтоб бух свинчаткой под дых и выдохнуло свингуя ввысь, под лестницу разверстую, пусть сон разрежен, влезь в Шкафандр, извлечь первичное из книг (а как, ах, а?), и, алчно мня, вечно читаю — на ходу, в койке, даже в сортире. Да, дорогие товы, не прекословьте, вот простое мирное удовольствие — зайти в просторное, относительно слабо засратое помещение, закрыться на крючок, достать обрывок папируса («Анналы»), размять, сесть на возвышение, ибо «не на ногах стоящему, но восседая надлежит вершить сию пирамидальную работу», как Раши, кажется, учил, и, тужась, пожурчать, прислушиваясь — струя сохранна? — и облегчить душу — все пять кишок. Да, главное, не забыв предварительно спустить штаны! Ах, славен наш казарменный сортир (он у нас в дому — лето на зиму!) — светлый, теплый, с каллами на двери — где стульчаки стачаны не из корявых пней, а из избела-голубых мраморов («их свете тихий цвета богоголубого», да, я), и писсуары орхидееподобны (поди скажи такое в Могучрати — решат, что обложил), где на вертушке укреплены рулоны вполне писчей бумаги, а стены сплошь в стихотворье («Благословен Ты, Боже мой, что мудро создал нас с дырой», да, не я). «Лирики, глядь, баталисты! Пиндары!» — ругался старшина Ермияга. Все познается «насравнении», как выражается он же. Незабываемы древние щелястые сырати— ватерклозеты Колымосковии, исписанные иксами-игреками-иванами краткими (о, слово из трех «и»!) — штурмуя которые, оскальзываясь, задирая тулуп, страшно отзывающий тухлой силурийской рыбой, чудо-орлом взбираешься на первотолчок. А тамошний обычай срать в голос — превращать пустующее жилище в обитель скорби по ушедшему! Помню строки восхищенного скитальца, воротившегося и взглянувшего на дом свой: «Обледенелые горы человеческих испражнений покрывали пол. Ледяные кристаллы кала. Непостижимо обильно испражнялись повсюду — в кастрюли, чайники, ящики столов. По стенам замерзшими струями желтела моча и сохранились пометки углем: 2 арш. 5 верш., 2 арш. 8 верш. Победитель достиг 2 арш. 10 верш. в высоту». Вот оно — озарение, полет души! А вот у нас в казарме, в туалетной уборной, неизощренней, попроще — от горшка два верш. — выложенные разноцветной плиткой и протертые влажной тряпкой полы, вделанные в стены полуторасаженные зеркала, пахнущие хвоей душистые полотенца. И никакой тебе нахарканной мокроты под ногами, никаких снежных мух над головой, и никакого, о Ио, мычанья, кряхтенья и шлепанья лепешек из женского отделения за перегородкой. Лишь тоненькая фистула регулярного стула… И главное — никто не долбится в дверь, чтобы скорее выходил, поэтому можно читать. Обычно я там читаю заложенный за бачком растрепанный фолиант под увлекательным названием «Устав…» Интересно! Такое вздыхающее интеллектуальное пиршество, неспешные наблюдения, печальная ирония, как бы заповеди в тихих заводях… Своеобразный свод правил, постулатов, поучений — о мире и аразах (Яша Без, слышно, зазубрил это дело от доски до доски, хоть ночью разбуди — не голова, а Дом Собраний!). Сидишь себе, серишь, словно дождь, хезаешь, стараешься — и одновременно лелеешь схолии, перевариваешь текст. Эх, страна Какания! Департамент! Самое заманчивое место переминать бумаги, учить Книгу, грезить о святом, не сря зря. Благодарить Его за то, что вставил в нас столь необходимые отверстия. Опорожнив пузырь и пузо, тут начинают пучить мысли. «Почему столь остоухожено? — задумывался я. — Нигде ни бумажки, ни перышка, ни соринки. Полы в чистотах. Казарма натерта подобно, глядь, паркету. А ведь никто не ползает в ногах на карачках, драя зубной щеткой выщербленную плитку, не скоблит вонючее очко стеклышком от личного пенсне. На кухне котлы вечно вычищены, блестят. В спальнях — беспыльно. Спросим: что такое? Может, какие-то славные ночные человечки это делают?» Стал я у ребят разузнавать. И оказалось — аразы! Замиренные, конечно, одомашненные. Они, оказывается, в подвале содержатся, в подсобках. Днем, лежебоки, отсыпаются, а ночью выползают, нехотя выполняют работы, «урок». В основном используются на уборке, выносе мусора. Пахнет от них не очень, их так и зовут — «чуханы». Шастают они по казарме почти неслышно, иной раз со сна привстанешь, приглядишься — зеленеют зрачки во тьме, — да и спрячешься обратно под одеяло. Устраивают на кухне свои посиделки — шуршат, собираются, сидят на противнях с ногами, испуская зловоние, постепенно распоясываются, даже петь норовят, этакие варварские хоры, только что в пляс не идут. Тогда является мрачноватый прапорщик Ермияга и всех разгоняет по местам. Стоит над ними и приговаривает на трех языках: «Три (драй) чище, жертвенное животное!» Они ухмыляются, лопочут по-нашему: «Начальничек, старшинка, быстро осталось, курнуть дай, да, спасиба-пожалуйсто!»

Мне это все не понравилось. Вот тебе и Дом Солнца на гелиобатарейках! А выходит — на аразах пашут (ну, в Колымоскве ледовозы тоже на чурках березовых ездят). Их на привязи держать, а они разгуливают! А один араз приводит за собой друзей! Они, чуханы, вылезают из подвала и свободно ползают, снуют по казарме, астральными тенями скользят по ее ночным лестницам — подвальные! — потом сходятся на кухне, пируют, чешут языки — хозяева, козявки! — чтоб на рассвете вновь вольно скрыться в подвале, запереться накрепко до следующей ночи. Такая дачка! Когда их надо в тумбочку засунуть и в окно выкинуть! Да-а, не зря, на взгляд некоторых, княжение полковника Леви было излишне мягким. Паки и паки.

— А оно не опасно? — осторожно спрашивал я у своих. — А то сперва чуханы, те самые, тихие такие — поверхность метут, портянки стирают — а потом незаметно нас есть начнут…

Ребята так и грохнули взахлеб, прямо покатились — ну, Иль, ну, дает, свалял Шнеура-Залмана!

— Это мы их едим, — просто объяснили мне. — По разрешенным дням, по праздникам или когда первая звезда… «Седло араза под соусом тартар» — пальчики оближешь! А копченый копчик!..

Разговор этот происходил как раз за общей трапезой в дружеском кругу в столовой-триклинке — за длинными столами, покрытыми клеенкой, разрисованной цветами. Мы в казарме питаемся от пуза — закладки здесь не жалеют. Это в Могучрати синело пюре на воде, размазанное волнами по люминьевой тарелке. Печальное такое, подавленное. Тут — грызи с серебра, до отвала. Я озреваю стол — и вижу разных блюд цветник! Стук мельхиоровых ложек, оживленные столовые толки о том, что про аразов шутка это, Иль, не слушай — седалищную мышцу вообще есть нельзя, Книга запрещает. Полощется плакат над раздаточной: «Стража — семья наша». Жизнь сообща. Живем в киновии, жуем в триклинии. Завзятые завтракожоры, обедолопы, ужиноеды. Шамаем охель (харч, значит), аж из зева лезет — набираемся сил. Чтоб обресть прыть лезть по лестнице в шамаим — на небеса. Потом — в отключку, на правый бок, до развода. Но мне не спится. Главное — найти себя, ворочается внутри. Войти в эту общую жизнь всем существом, кишечником. Понять, что суть — тут. Движение из Младших Стражей в Старшие — вот путь. А для этого надо многое знать. И я, исповедуя индивидуярь, от всех в отличку, таскаюсь в наше пустынное гулкое книгочиталище — кстати, такая лестница туда ведет замысловатая, с мраморными лаокоэнамив пролетах, трудновосходимая, как бы негодующе низвергающаяся. Взбираясь, вспоминаешь, что ступени, ведущие к Храму, были вырублены неудобными, разной высоты, дабы не взбегали бездумно, а имели время, неритмично поднимаясь, подумать головоного, сформулировать многооттеночно, отточить вплоть до отточия… На полках в читалке еще сохранились прилепленные пожелтевшие ярлычки с непонятными названиями, и стоят большие, как поленья, книги с тисненными золотыми буквами на переплетах, с картинками, переложенными прозрачной бумагой, — имперские реликты. Протерев пыль рукавом, я отваливал тяжелую обложку и по слогам разбирал чеканку прозаика из проконсулов: «Мир творим имперскими когортами». Горела зеленым аразовым глазом настольная лампа, и сидя под лампой, я перелистывал многотомные «Опыты Лага» — хавал культуру, искал смыслы в древней книге «Воохра»: «Годы чистить Ягоду и варить варенье, и время с этим вареньем чефир всегда пить».

Однажды, когда я увлеченно рассматривал старинное руководство «О метании дротиков с коня», внезапно возник замполит Авимелех. Он подкрался, вырвал книжку у меня из рук, мельком взглянул на название и кинул ее в угол.

— Зря разбрасываетесь, — заявил замполит Авимелех неодобрительно. — Разве чтение множества писателей и разнообразнейших книг не сродни бродяжничеству? Кто везде — тот, в угоду хаосу, в нигде. Во множестве книги лишь рассеивают нас. Я вас по-хорошему прошу, прямо Марром-язычником заклинаю — читайте лучше почаще караульную Вечную Книгу. У нее и так семьдесят ликов, вполне достаточно. Причем все ответы там в начале, а вопросы придут в конце концов — и будь здоров! А редкая радость творчества — торитьпересказ в боевом листке своими словами! И посещайте регулярно, пожалуйста, занятия в Лазаревской комнате, а то уже шепчутся, что вы волыните и у вас пропусков много…

Сунул мне в руки «Устав» и ушел.

Эх, Лазаревская комната, учебка наша драгая! Пичкают там науками, пищей духовной — аж пальцем в горло проталкивают. Надо бы, конечно, позаниматься, подогнать. Все прахим туда смирно ходят, растут над собой, а ты чего… Кажется, еще бегущий суеты рядовой Ким капал о текучем понятии «водао», плел о нежелании не плыть не по течению… И Гилель велел: «Не делай» (о, не трудитесь продолжать!). Шевеля плавниками в солярном эфире казармы, я, Иль, трансформируюсь в существо незлобивое и светозарное, в принципе готовое тратить время на казенный идиотизм. Но — претит диктат! Хотя здесь скорее диктант от Лазаря: «Возьми и запиши слова, которые я тебе сказал». Старшина Ермияга тоже, кстати, советовал:

— Учись, глядь! Да на 4 и 5! Не то, неровен час, зашлют тебя в зоовзвод, где и зачнут с аразами скрещивать, с лягушкой венчать…

Рассудив хорошенько, я решил не хорохориться, плюнул на самость и стал прилежно забредать с однородными в Лазаревскую, принялся стараться, тянуть руку, а там постепенно и втянулся.

Лазаревская комната представляла собой залу для получения знаний. Большая, светлая, одними окнами она глядит на цветник, другими — на Сады. Под окнами миква — водоем, радующий глаз и слух. Струя воды, низвергаясь откуда-то, ненужно добавим — сверху, падает вся в белой пене в это мраморное вместилище. Пол в зале мозаичный, и выложены на нем красным и желтым костлявые лошади (действительно, жуткие ребристые создания), влачащие бричку на живодерню, аразы на запятках нагло пачки скалят. И наперекор — страшно сапогом наступать — могучие, строгие фасы Стражей, в одной руке свиток с двумя ручками, в другой — дубинка с привязанным слитком серебра. Это и есть Молот Грома — часть оборудования Стража (в основном на картинках). «Молот» некоторые трактуют как аббревиатуру «Мощь отдана лишь Одному Тебе (Господи)». Человеци с молоточком, отчаюги с палицей! Неспроста в аразских сказках Страж изображался как природное явление — Гром Господень. Золяция идет!.. На стене выдолблено изречение: «Вечно Лазарь ведет нас и учит, зорок глаз его, тверда рука». Тут же развешаны учебные плакаты («Стража в положении лежа»), пособия, наставления из главы «Левит» — как гнать колонну («Если вы будете поступать по Уставу — будете гнать врагов ваших… четверо из вас прогонят сто…»), как подавать голосом команды. Рядом в рамках лики — Тридцать Героев. В углу священная херугва белоголубеет навытяжку. Над доской, на которой пишут мелом, — мраморная маска Когана-Основателя. Это он еще в хедере дознался, что на уровне забытой родной речи «араз» значит — «упакован», сиречь некроть в ароне из сикоморы. Это Коган отметил в дневнике, что в «казарме» уже даже и фонетически таится араз, на погибель. И лучше не называть аразов вслух, а табуированно произносить — те самые.Сам же в своих ученических работах, так называемых «Поучениях», он называл их «зы». Он же установил «Законы зы» — систему основополагающих запретов, и сформулировал знаменитые «Пять постулатов». Вон они, привинчены под стеклом, учи и проникайся:

ПОСТУЛАТ ПЕРВЫЙ. «Араз пахнет, ибо вонюч, поскольку грязен от природы. Он гадит там, где жрет. Кроме того, он бросает наземь кожуру и шкурки».

ПОСТУЛАТ ВТОРОЙ. «Араз ленив, он не желает и не умеет работать. Он только гадит и храпит. Кроме того, он плодлив и прожорлив, как саранча».

ПОСТУЛАТ ТРЕТИЙ. «Араз агрессивен по сути. Он кланяется и клянется, а сам, гад, ить замышляет. Кроме того, при поклоне у него из-за пазухи постоянно вываливается ножик».

ПОСТУЛАТ ЧЕТВЕРТЫЙ. «Араз недоразвит. Он ставит свой шатер на ветках и живет так, уцепившись. Кроме того, он гадит на прямоходящих внизу».

ПОСТУЛАТ ПЯТЫЙ. «Араз кровожаден и набожен. Каждый божий день с ранья до поздна он гадким голосом «орет с конца» и мешает сосредоточиться. Кроме того, он подползает и крадет наши яйца».

— Вот тут непонятно, — поднимал я брови и показывал пальцем.

— Да чего, обычная аллегория, — объясняли ребята.

В постулатах проступала свойственная Книге простая грубая мудрость. Каждое слово как вырублено. Легко запоминалось. А вокруг меноры текста густой рамочкой, налетевшими мелкими буквицами-букашками — комментарии, гудеж разных праведников: «Это все правда», «Так оно и есть», «Верно, братцы, написано».

Помимо постулатов я выучил ходячие выражения: «Да станешь ты добычею аразов!» (произносится грозно, нараспев) и «Кому пироги да пышки, а нам сапоги да вышки» (это надо скороговоркой, плясать словами).

Хочу еще бегло описать, как у нас занятия в Лазаревской проходят. Сидим мы себе по звеньям, ждем звонка к началу коллоквиума, обычно вола околачиваем, слегонца травим баланду про есаула Саула и поручика Трахтенберга («Пришел раз есаул Саул на бал…»), но вот отворяется дверь и стремительно входит замполит Авимелех. Все дружно встают, гремя крышками парт. Он поводит ладонью:

— Охэй, конвоиры, воля!

Все садятся. Авимелех, постукивая стилосом из норильского тростника по столу, дожидается тишины и строго произносит:

— Некоторые из вас, может быть, думают, что летом ничего делать не надо, только гулять, но это неправильно. Стражи даже на лето не прекращают своей учебы, чтобы время не пропало зря. Вообще же надо круглый год читать Надкнигу.

Тут он просит каждого открыть учебник на стртристатри, второй абзац сверху, и начинает наизусть, и все повторяют, раскачиваясь: «Никто не может принять Завет случайно. Превыше личного желания сторожить, вообще независимо ни от чего стоит неумолимая необходимость Отбора, а уж он не признает ни смягчающих обстоятельств, ни милосердия. Мы, Стражи, — слуги меча Ma, сего шипа ран, свирепые рушители сил. Как соты в улье шестиугольны, Да-щитовидны, так же мы, Стражи — рой, жалящий и не знающий жалости…»

Потом Авимелех садился возле окна на табуретку, закидывал ногу на ногу и, поигрывая пенсне, вздыхал:

— Глушь у нас здесь, на куличках, беспросветная. Провинция, задница пророка. Жара. Аразы-с. А вот в древней пещерной Республике высшая каста была — Стражи… И сторожить никого не надо было…

Мы тоже вздыхали, хорошо понимая майора Авимелеха. Должность у него была собачья, сторожевой чин только 8-го градуса — замполит дружины, и ничего не светило. А хотелось, как всякому, большего, мечталось ухватить кесарево — превратиться в Звезду.