Чтение онлайн

Сорокавосьмилетний ребенок у тридцатипятилетних родителей может быть только в ирреальном мире. Но если призраки это допускают, почему бы не довериться им? И тут страх на удивление пропал. Только стояли перед глазами радостные лица родителей.

Мне приходилось видеть лица тех, кто мне радовался: какое-то время — жены, сына, когда он был еще младенцем. По сравнению с другими, я вовсе не считаю себя обделенным. Но даже так иллюзия потребности в родительской улыбке — плод моей собственной слабости.

Откажись я от этой потребности — и поселившимся в Асакуса родителям придется исчезнуть. Они есть, потому что их навещаю я, и как бы ни развлекались они, как бы ни проводили без меня время, их жизнь в мое отсутствие — пустота. Их просто не существует. Я представил замерших на ходу отца и мать в виде фигур мадам Тюссо. Вдохнуть в них жизнь способен лишь я один.

Я поднялся, в разгар полдня вышел на улицу и одним взмахом поймал такси.

Свернув с торговой улицы в переулок, я как можно тише поднимался по железной лестнице, когда меня опять начал пробирать страх. Не дойдя до последней ступени, я остановился.

Кто эти двое на самом деле?

Какие-нибудь лиса и барсук?

Когда они погибли, отцу было тридцать девять, матери — тридцать пять. Просто не может быть, чтобы они жили в этом доме в облике тридцатишестилетней давности.

Какой неопределенной ни была бы реальность, существуют вещи возможные и невозможные, и для сорокавосьмилетнего мужчины утрата способности их различать — своего рода крах.

Не потому ли я с такой легкостью воспринимаю нереальность и примчался сюда на такси, что пренебрежительно отношусь к собственной жизни?

Я не сомневался ни секунды.

Первая часть сценария готова, и вышла совсем неплохо, я нахожу в себе силы этому радоваться. И вовсе не собираюсь в отчаянии доверяться нереальности.

Однако сомнений у меня не было: поднимись я сейчас на последнюю ступеньку, пройди по коридору второго этажа — там, в самой дальней квартире, окажутся родители. Или, по крайней мере, как две капли похожие на родителей люди. И эти реальные существа настолько дороги моему сердцу и приятны, что в конечном итоге у меня нет сил сопротивляться их притягательности.

Возможно, иногда я переступаю край действительно опасного круга, но именно поэтому — заверни я с этого места назад, что у меня останется? Люди в здравом уме вряд ли станут взбираться по этой лестнице. Но что из того, сохрани я в себе рассудок? Если подумать, ничего особого моя жизнь и так собой не представляет.

Я поднялся на второй этаж.

От отца и матери меня отделяет десяток-другой шагов.

Я представил их, и мне стало не по себе. По телу разлилось оцепенение. Интересно, как это — встретиться с тридцатилетними родителями, признать друг в друге родных людей и после этого заговорить...

... в принципе есть о чем. Мне о многом хотелось им рассказать. О своем отрочестве, о мыслях в ту пору.

— Хидэо! — раздался за спиной голос отца. Но я не смог сразу обернуться. — Что ты там делаешь?

Голос уже совсем рядом. Меня похлопали по правому плечу, после чего отец прошел мимо и направился к двери квартиры. Не оборачиваясь, спросил:

— В кэтч-бол сыграем?

— Где? — Но отец уже зашел внутрь. Я двинулся за ним и, как и в прошлый раз, остановился в проеме двери, открытой настежь, чтобы лучше сквозило. — Здесь разве есть такое место?

— Не может быть! Откуда ты взялся? — улыбнулась мне мать, моя посуду.

— Смотрю — стоит. — Отец, смеясь, уселся на подоконник в конце коридора и распечатал новую пачку. Видимо, ходил за сигаретами.

— Здравствуйте, — сказал я голосом двенадцатилетнего ребенка.

— Заходи, — сказала мать.

— Давай, давай, разувайся.

— Мы только один раз, — начал я, разуваясь, — играли с тобой в кэтч-бол — на площади перед Международным театром.

— Не может быть, чтобы один.

— Нет, может. Потому и помню, что один. Мне потом во как хотелось поиграть еще... Долго-долго.

— Ну тогда пошли.

— Действительно, сходите, — сказала мать.

— Есть какой-нибудь парк?

— Да можно прямо на дороге. Какая разница!

— А получится?

— Там на всех магазинах опущены жалюзи. До семнадцатого числа куда ни пойдешь, никого нет.

Точно, ведь самый разгар «обона» [12] . Вот почему в Токио все как вымерло. Выходит, бар был пуст не только потому, что я заглянул туда в рабочее время.

Отец порылся на нижней полке ниши и достал оттуда перчатки. Две изрядно пользованные, старые, но их я не помнил.

— Хорошие перчатки.

— Не зря у нас были резиновые мячи.

Точно. У отца имелись и твердые мячи, но мне играть ими было еще рано, и отец не давал. А так хотелось поиграть с ним твердыми. Но он в ту пору был очень занят, и мы сыграли один-единственный раз. Он до беспамятства играл в бейсбол со своими товарищами из других ресторанов суси, а о своем единственном сыне и не задумывался.

— Ну, мы пошли.

— Давайте.

Мы с отцом вышли на улицу, но оказалось, что сыграть в торговом квартале не удастся. Действительно, большинство жалюзи опущено, да и машин стояло меньше обычного. Но даже так перебрасывать друг другу мяч в таком месте мы не могли.

— Ничего не поделаешь. Пошли туда, — бодро прошагал мимо меня отец.

Забавно. В детскую пору я считал его упертым задирой. Но оказалось, что он вполне покладистый малый: с лету оценил ситуацию и, понимая всю ее безысходность, не сдрейфил отступить и принялся с важным видом искать другое место.

Радостно от таких маленьких открытий. Мне — сорок восемь, но стоило на улице перед храмом поймать первый посланный отцом мяч, как я вдруг вернулся в свои двенадцать.

Хороший бросок, выверенный.

— Ну, ты, отец, даешь!

— Знай наших!

Пропуская редких прохожих и машины, мы почти час перекидывались мячом. На душе было легко — с каждым броском пустота от долгого отсутствия родителя словно заполнялась. Показалась и скрылась в переулке машина, и я радостно посмотрел ей вслед: современная, а за нею стоит отец.