Чтение онлайн

— Сколько сортов сыра у вас...

— Ем ломтиками, поэтому всего осталось понемногу.

— Можно мне вон того, с черной плесенью?

— Серьезно? — с удивлением глянула она.

— А что?

— Многие морщатся.

— Тогда мне ломтик.

— На самом деле это гадание на сыре. Вижу человека по тому, что он выберет.

— И что вам говорит ломтик с черной плесенью?

— Пока молодой.

— А что, без сыра не видно?

— Видно. И судя по лицу — моложавый. Некоторым подросткам ничего не нужно, кроме «Юкидзируси» [11] .

— Выходит, они — старики.

— Выходит.

— Вот выпивка.

— А вот ломтик с черной плесенью.

Мы рассмеялись. Она пила дешевую бататовую водку, я — коньяк. Сама захотела этого пойла. Жизнерадостная. Одета в джинсы и желтую майку. Судя по мягким формам, ей около тридцати пяти, хотя с разговорчивостью и веселым нравом возраст никак не вязался.

— Позавчера утром мы с вами разминулись. Не помните? В дверях лифта. Вышли вы с таким страшным лицом и даже не взглянули на меня. О чем вы думаете в такие минуты? О сериале? Об убийстве? О спорте? Такие лица часто бывают у японских спортсменов.

Ее жизнерадостность показалась мне неестественной. Может, она гордится тем, что не выпячивает свои беды? Хотя какой смысл скрывать грусть человеку, который уже приходил ко мне пьяным с горя?

— Ладно, хватит, — ни с того ни с сего прошептала она.

— Что?

— Устала.

— Может, пересядете на стул? На этом диване, чтобы не устать, нужно сидеть развалившись.

— Перед тем как прийти, я решила. Побалагурить, и вернуться.

— Раз так, нужно облегчить ношу.

— Облегчила. — Она мягко улыбнулась. Впервые слова ее и тело слились воедино. — Шутки тоже требуют сил. Говорят, после тридцати неплохо понизить октаву.

— Может, коньяку?

— У меня еще есть.

Повисло молчание, и комнату наполнил шоссейный гул.

— Поставить музыку?

— Нет, — улыбнулась она. — Я слушаю всегда в одиночестве.

— Извините, но ломтиками как-то не очень.

— Это значит, что у вас есть любимый человек за границей?

— А если нет, что — больше не достанется?

— Мне нравится привыкать к непривычному вкусу. Сначала думаешь: какая дрянь, — но стоит несколько раз попробовать, и сразу познаешь всю прелесть. И вместе с тем кажется, что понимаешь Европу.

— Вам нравится все испытывать на себе?

— Точно. Кому-то же нужно, правда?

— Ну и как — получается?

— Получается, если потратить время.

«Вот бы и на меня потратить — сразу познаете всю прелесть», — едва не пошутил я, но сдержался. Не хотелось заходить далеко.

Однако женщина была красива. Сначала в глаза бросались широкий лоб и пухлые губы, но за беседой я ощутил силу ее взгляда. И время от времени ловил себя на том, что не отрываюсь от ее глаз. Глаза эти заставляли позабыть обо всех недостатках.

— У вас есть ученики?

— Если бы.

— Интересно, есть ли что-нибудь общее между людьми с экрана и простыми телезрителями? Когда говорят, что у всех этих паяцев или как их там есть куча учеников, что они серьезны и строги, начинается казаться, что из меня делают дуру.

— У меня нет. Думаю, нужно объяснить...

— Нет, не нужно.

— Я даже не знаю, вы одна или нет?

— Смотрите, какой сильный ожог, — тут же промолвила она и приложила к груди руку. — Вот здесь больнее всего. Залепила пластырем, но шрам остался и сойдет нескоро. — Она залпом допила бокал. — Не то чтобы дружба соседей, но на прошлой квартире один человек заметил, что я — одна, и постепенно стало душно...

Я подыскивал слова.

— Впервые... захотелось похвалить... этот дом.

— Налейте коньяку.

— Сейчас поменяю бокалы. — Я налил. — Я всех разогнал вот, встретился с вами. Вы сейчас так хорошо говорите. С того самого момента, как сюда зашли. Мужчины, которым до пятидесяти рукой подать, вряд ли способны провести вечер с такой красивой молодой женщиной.

— И, кроме того, поняли, что женщина — ущербная. А раз так — бояться нечего.

— Этого я не говорил. Я не в смысле секса.

— Почему бы и не в смысле? В темноте все получится. Сзади у меня ожогов нет. Пристраивайтесь, так должно получиться.

Некоторое время она не шевелилась. Я тоже. Затем осторожно, чтобы не нашуметь, она поставила бокал на стол.

Я опять подыскивал слова.

— Я всегда так, — тихо сказала женщина, — все порчу сама. Кстати, можно водички?

Она попыталась встать.

— Я сам...

И я сходил на кухню за водой. А когда вернулся, она поменяла позу и опустила руки на колени.

— Вот, пожалуйста. Или положить льда?

— Нет, спасибо.

Она отпила глоток.

— Извините, я пойду.

— Останьтесь, выпьем еще.

— Если я так напьюсь — хуже некуда.

— Да ладно. К тому же... причем здесь «порчу сама», «хуже некуда». Если хочется — все будет красивым.

По правде говоря, я не ощущал в ее словах ни капли развратности. Попытался сказать, но сдержался — слова не сорвались с губ. А вместо этого:

— Ты очаровательная.

— Тогда поцелуй, — ответила она и потупила взгляд.

— Конечно, — спешно сказал я, боясь паузы. При этом поцелуй мой был похож на порыв неопытного юнца. Опыта явно не хватало. — Ты — прелестная.

— Потому что не смотришь.

Она откинулась, будто падая. Присев сбоку, я обнял ее плечо.

— Прелестная.

— Перестань...

В самом деле, чрезмерное восхваление красоты можно воспринимать и как укор за уродство. Но других слов я не находил.

Что я мелю? В такие минуты женщинам не нужны слова. Ведь так? Они прекрасно чувствуют, что вложено в поцелуй.

Додумав до этих пор, я ее поцеловал. Долгий поцелуй — словно переход к сексу.

Я едва не коснулся ее груди, но она отшатнулась и повернулась спиной.

— Ожог... не ты же виноват.

Ситуация комичная. Я впервые сталкивался с таким при сексе.

— Я в душ, — кратко сказал женщина. — А перед прикрою полотенцем.

И она скрылась в душевой.

Я в норме. Каким бы ни был келоид, я не думал, что при его виде испытаю отвращение. Наоборот, женщину мне жаль.

Пусть и увижу. Кончить сзади, не глядя на след ожога, — не по мне.