Чтение онлайн

— Дурачье! Позаботились о тебе! — Онисим достал кулек, лежащий на печке, и протянул его парню. Тот, придерживая одеяло одной рукой, взял вещи, узнавая свои брюки, рубашку и сменную обувь. А еще поверх всего лежало ожерелье из черного жемчуга.

— Кто передал?

— Кумушка твоя оставила на пеньке у лесочку. Хоть мозгов хватило сюды не лезть. Кстати, передай ей, пущай заглянет ко мне, как время найдет. Потолкуем.

— Мирослава? А как она…

— Да я почем знаюсь?! — Онисим рассердился и полез на печку. — Как вы там люди говорите? Кости погрею… А ты давай, княже, иди по своим делам.

— Погоди… А это чье? — Яромир поднял жемчужное ожерелье и держал его одним пальцем.

— Твое!

— Думаешь, я не помню, что на мне вчера было?

Онисим цокнул языком.

— Отныне этось твое! Дар мавки, мне так кажеться!

— Что еще за дар?

— Службу нести тебе будеть. Провинилась, вот так вот! Надевай и носи!

Быстро, насколько это было возможно, парень оделся, надел ожерелье, которое ему было явно не по размеру и сильно облегало шею. Остальные его обереги висели на груди, никуда не девшись. Он закинул одеяло лешему на печку и попросил Избушку опуститься. Та неохотно согнула лапы, но все же послушалась. Кудахтая, выпустила его наружу и снова поднялась, распрямляя огромные ноги и сгибая пальцы с когтями.

Яромир оглянулся на нее, отмечая, что солнце только встало над горизонтом. Его воспаленные и иссушенные глаза сразу заслезились, хотя солнечные лучи еле-еле пробивались сквозь густую чащу леса. Он двинулся в противоположную сторону леса, прекрасно помня нужную ему тропку. Та петляла, но была четкой и прослеживаемой. Видимо, Онисим решил не издеваться над больным парнем и не стал путать ему дорогу. Весело пели птицы, готовящиеся полететь на поиски завтрака, где-то дятел уже долбил клювом ствол дерева, в общем, вокруг кипела жизнь.

Дорога к сеновалам показалась ему бесконечной. Он вымерял и контролировал каждый свой шаг, борясь с ломотой. И Вершинин предлагает ему испытывать такое каждый раз только ради того, чтобы взять под контроль волка?! Да это просто невозможно! Невозможно вытерпеть то, что ему пришлось перенести за последние сутки. Еще и лопатку жгло… Точно ли не будет заражения?!

Погруженный в тяжкие думы, что осели в голове липким месивом, прошел по дорожке, ведущей через поляну к деревне, где жили работники и труженики фермы. Еще чуть-чуть, и он дойдет до сеновалов. А там можно еще немного поспать, чтобы набраться хоть каких-то сил.

Сегодня был первый день осени, и с завтрашнего дня уже начнется учеба. До следующего полнолуния, которое случится только тридцатого числа, можно спокойно выдохнуть. Самое сложное позади. Впереди месяц восстановления личных резервов магии и здоровья. Месяц мнимой свободы.

— Полоцкий!

Яромир медленно поднял глаза, взгляд которых опустил на тропинку, чтобы ни обо что не запнуться. Не доходя несколько десятков метров до сеновалов, он остановился. К нему навстречу шел Тихомиров. Да, сейчас Яромиру меньше всего хотелось разговаривать с другом детства своей подруги. У них были слишком разные взгляды на жизнь, и найти общий язык как-то не получалось.

— Ну как ты?

Этот вопрос застал Полоцкого врасплох.

— Доброе утро. Спасибо, нормально. Ты о чем-то хотел поговорить?

Женька оглядел его с ног до головы с нескрываемым интересом. На нем была клетчатая коричневая рубашка и простые синие джинсы. Руки в карманах. Здороваться явно не планировал.

— Да-а, вижу, хреново ты выглядишь, — кивнул он и тут же продолжил, заметив раздражение во внешнем виде собеседника: — Просто хотел прояснить: вчера я стал случайным свидетелем того, что произошло на вире.

Губы Яромира слились в одну линию.

— И что именно ты засвидетельствовал?

Тихомиров провел зубами по нижней губе, стараясь не пересекаться взглядом с красными глазами Яромира. Тот же смотрел прямо на него.

— Я знаю, что ты проклятый волколак.

Эти слова, словно удар тока, прошлись мерзкой волной по телу Яромира. Он повел больными плечами, глядя на Женьку исподлобья. Тот поспешил сказать:

— Я никому не скажу.

— Уж будь добр.

— И я это делаю не потому, что боюсь твою родню.

Яромир устал удивляться, как много у этого парня было всего тайного. Он явно всегда и всюду действовал в соответствии своим желаниям и выгодам.

— Ну и почему тогда?

— Меня волнует твое влияние на…

— Мирославу? Можешь не продолжать. Она в безопасности, — Полоцкий попытался обойти его, чтобы отправиться спать.

— Я так не думаю! — Женька сделал шаг в сторону, остановив яриловца плечом. Они были примерно одинаково высокие, только Тихомиров порядком шире в плечах. Яромир сжал челюсть.

— Решил, что имеешь право читать мне нравоучения?!

— Я знаю ее много лет.

— Я ее не обижу!

— Да я сейчас даже не про твое неумение контролировать обращения, — тихо произнес Женька. Они так и стояли рядом плечом к плечу, но смотрели в разные стороны. — Ты зачем ей голову морочишь?!

Яромир нервно выдохнул, сжимая кулаки. На кистях от напряжения выступили вены.

— Ты нормально спал, Тихомиров? Такое ощущение, что тебе надо проспаться, несешь чушь.

— Отшучиваешься? Ты, княже, живешь в розовом мире, как я погляжу. Как долго ты еще планируешь с ней дружить? Год? Два?

— Я понял, — Полоцкий кивнул, и в его висках снова застучало. — Решил включить защитника? Или просто специально действуешь мне на нервы из-за того, что я отказался участвовать с тобой в Морной сече? Кажется, для тебя это было важно.

— В Морной сече я справлюсь и без твоей помощи, княже, не зазнавайся. А вот за нее я реально переживаю. Она слишком наивна и не понимает, что дружба с тобой никогда не сможет продолжиться за пределами школы и во взрослой жизни.

— Мирослава не настолько глупа, чтобы подпустить к себе кого-то, кто мог бы ей навредить.

— Ты идиот, Полоцкий?! Она знает, что ты оборотень, не это ли признак ее глупости?! Может, ей просто тебя жалко?! В любом случае ее жалость когда-то отыграется на ней же! И все из-за того, что ты, шкура волчья, не смог вовремя ограничить ваше общение!

Они развернулись друг к другу одновременно. Перстни у обоих засверкали от забурлившей в венах магии. У Женьки она была яркая, как огонек, и горячая, а у Яромира темная и вязкая, как смола, застилающая и облепляющая все до чего дотягивается.