Чтение онлайн

Атмосфера на кухне была очень приятной. Черная беда, с которой пришла Оля, исчезла. Ее будто вытеснил свет любви. Женщины заговорили о чем-то житейском. Но это неважно, о чем они говорили, все равно в переводе их слова звучали так: мы любим друг друга и поможем всем, кто нуждается в нашей поддержке. Я смотрел на мою Свету, у которой в золотистых волосах снова заплутались солнечные лучи; на старенькую маму, кроткую и добрую; на Олю, утешенную в горе. Смотрел на этих женщин, которых любил, каждую по-своему, и подумал, а ведь у них даже имена похожие. Светлана по-славянски, Ольга по-варяжски, Елена по-гречески — означают одно и то же: огонь, свет, факел. То есть, огонь, дающий свет. Так что находился я среди трех светильников, и хорошо мне было с ними.

Вечером мы со Светой встали на молитву. Обычно мы читали молитвы по очереди: одну она, одну — я. Признаться, раньше я с трудом заставлял себя встать на правило. А с тех пор, как у меня поселилась Света, я стал ожидать этого момента: вместе молиться не только легче, но и радостнее. В такие минуты я был счастлив в самом высоком смысле слова. Я чувствовал невыразимое благодатное единение с моей возлюбленной. Мы были вместе, как в детстве, когда держались за руки и… летали. Совместная молитва и стала нашим полетом: мы отрывались от суеты и взлетали душой в Небеса.

В тот вечер в правиле «на сон грядущим» помянули мы Ольгу о здравии, а Максима о упокоении. Как закончили правило, зазвонил телефон. Света кивнула: «Подними, Андрюш, - Оля звонит». На самом деле, это была она.

— Андрей, я впервые сегодня молилась.

— Поздравляю.

— Спасибо. Ты знаешь, мне сейчас так спокойно. Я впервые после смерти мужа чувствую себя хорошо. Я звоню, чтобы поблагодарить вас. Вы очень хорошая пара. Я теперь понимаю, почему ты ожидал Свету всю жизнь. Она у тебя просто чудо.

— Согласен.

— Слушай, Андрей, ну почему, чтобы прийти к Богу, нам обязательно нужно дойти до края… Впрочем, это вопрос без ответа. Все. Прости за поздний звонок. Спокойной ночи.   Битва за отца

С тех пор, как отец вышел на пенсию, он заразился «диванной» болезнью. Лежит мой старичок и смотрит телевизор. Казалось бы, ничего страшного не делает, а просто убивает себя медленно и верно. Раньше-то хоть вставал и переключал каналы. Раньше хоть кинофильм до конца досматривал. Теперь купили телевизор японский с пультом. Лежит и часами щелкает по десяти каналам, чтобы одновременно «быть в курсе» всего сразу. Часов в девять вечера прибегает на кухню: «Я так за них переживаю!», накладывает тарелку еды и — обратно к ящику. Потом приносит тарелку и сообщает: «А наши-то победили!» — «Кто наши? — «Да эти, спецназовцы — инопланетян». А глаза красные, а лицо зеленое, как у этих самых пришельцев. И живот выпирает, как огромная грыжа…

Однажды я воспылал «ревностью не по разуму» и в сердцах полоснул ножом по антенному кабелю в коридоре. Телевизор замолчал. Зато старики заплакали оба сразу и навзрыд: что же ты нас последней радости лишил? Что мы тебе сделали, сынок? Уладила все, конечно, Света. А мне пришлось извиняться перед всей семьей и покупать новый кабель.

В отместку, что ли?... И меня затащил отец «на премьеру». Самое страшное, я тоже увлекся, как алкоголик водкой. И я также бегал на кухню и резал бутерброды и поглощал их на нервной почве. Отбивал у отца пульт и щелкал по каналам и просмотрел все сразу до глубокой ночи. Отец после одиннадцати задремал, а я все щелкал. На экране мелькали мордобой, выстрелы, лилась кровь, летали ведьмы и хромали оборотни. После полуночи репертуар сменился: по всем каналам пошел разврат. И самое противное, что женщины были так блистательно красивы…

Спал ужасно, а на утро встал разбитым, с резью в глазах и смутой в сердце. Вечером Света повела меня за руку в храм. Я еще упирался… Мы плечом к плечу отстояли очередь на исповедь. Наконец, молодой священник не без улыбки выслушал о моем позоре, со вздохом накрыл епитрахилью, и только тогда полегчало. Но уж смотреть эту гадость больше не стал.

То ли дело святые отцы! Берешь книгу и душой переселяешься в пустыню, в келью, в дремучий лес — подальше от мирской суеты. Только полчаса назад был холодным и ленивым. В голове толкались тысячи мыслишек о деньгах, здоровье, бытовых проблемах. И вдруг вся эта ерунда исчезает. Ты входишь в келью и закрываешь дверь. Тебя укутывает тишина, слышно, как бьется сердце, и льются по его сосудам золотистые пульсары Иисусовой молитвы. Только сорок минут назад память повторяла едкие слова обидчиков, и вскипал «праведный гнев». И руки чесались позвонить ему и высказать нечто такое острое и умное, чтобы он там грохнулся на пол и забился в судорогах. Но в келье святого твои враги обращаются в хороших людей. Тебе очевидно: они ничуть не хуже тебя. Господь любит их не меньше. И, кто знает, может, ты сорвешься в пропасть смертного греха, а он в тот миг восстанет из праха неверия и спасется. И вы поменяетесь местами.

Читаешь о молитве — хочется рухнуть на колени и молиться часами навзрыд. Читаешь о плаче — руки шарят в поисках пепла, а глаза готовы «исторгнуть истечения» о загубленной жизни. Читаешь о посте — аппетит пропадает, а урчание в животе кажется дивной песней. Почему наше поколение не такое? Почему нет у нас пламенного рвения к Богу? Откуда это нудное маловерие: а что если я отдам, а Бог не вернет сторицей? Почему блудливый разум всякий раз напоминает, как один брат молился, а ему — ничего? Или вот тот парень раздал имение (квартиру продал), уехал в пустыню (дом купил в деревне) — и там заболел пневмонией и вернулся обратно с позором к маме и зачах в унынии. У детей знатных родителей, которые наполняли сотни тысяч келий Нитрийской пустыни, — у них тоже были эти сомнения? Или мы так оскудели? Или они были чище?

А мой старик все лежал перед мерцающим экраном и медленно чах. Что делать? Мама хоть книги читала. Иногда с нами в храм ходила. Постами причащалась. Вера ее была скорей подражательной, обрядовой. Она видела, как мы живем, ей это нравилось, и она понемногу перенимала у нас «внешние приемы благочестия». Ну, хоть так, и то хорошо. За маму я был спокоен. Но отец — он иногда вызывал во мне темную волну раздражения, с которой я не мог справиться.

С этой болью я отправился к отцу Сергию. После подробной исповеди он мне сказал, что это явление описано святыми отцами. Дети иногда неосознанно мстят родителям за свое безбожное детство. За то, что лишились бесценных даров, за духовный голод и томление пустой жизнью без высшего смысла. Батюшка посоветовал заказать неусыпаемую псалтирь о его здравии в трех монастырях. Я уж было собрался в поездку, но мне повезло: пришел в женский монастырь, а тут у входа стояли две послушницы из дальних обителей и тоже записывали имена на неусыпаемую псалтирь. Какие они интересные, эти невесты Христовы: одна старая, другая молодая, но обе так внимательны, скромны… Что-то еще, очень тонкое, едва уловимое проглядывало в их довольно убогом облике.

Я уже отошел от них и направился домой, а все никак не мог для себя это обозначить. Вдруг мое внимание привлек темно-синий «Ягуар» последней модели класса лимузин. Удивительная машина: никакой броскости, линии просты, изящны, но в ее облике столько сдержанного достоинства и скрытой мощи. Да… Так вот, из этого транспортного средства вышел пожилой мужчина, облокотился на крышу и по телефону спокойно давал кому-то властные распоряжения. В этом старике я не заметил крутости и лоска, напускной небрежности и вальяжности. Его манеры, одежда, часы, обувь — весть облик говорил, что в игрушки новорусских нуворишек он отыграл еще в юности. Он тяготел к стабильности, удобству, здоровому консерватизму. Этот крепкий старик, видимо, имел реальную привычную власть и очень немалое состояние. В общем, его ценности не лезли в глаза, но мудро скрывались за внешней старомодной простотой.

И тут меня осенило. Это была очередная подсказка. Да. Вот, что я почувствовал в монахинях. За внешней убогостью, там, глубоко внутри, в нищете послушания и кротости скрывалось невиданное богатство. Они носили в себе реальную власть, дарованную свыше. Молитва этих «невест неневестных» в черном потертом одеянии имела огромную силу. Во всяком случае, я в это верил… Хотел верить, а поэтому верил. Как бы там ни было, настроение у меня пошло в гору, а боль за отца отступила. Теперь с моим старичком все будет нормально. Сказано, если двое-трое попросят во имя Мое, все сделаю. А тут не просто «двое-трое» мирян, а «духовный спецназ»; не просто помолятся, а будут целый год, непрестанно, круглосуточно, на каждой кафизме поминать моего отца. Какая сила!

…Через неделю папа заболел. Он лежал на кровати и, тяжело дыша, смотрел в потолок. Почти ничего не ел. С трудом, качаясь, по стенке доходил до туалета. Мы со Светой предлагали ему исповедаться, но он отказался. Вечерами после работы я заходил в его комнату. Он вспоминал молодость, трудовые подвиги, друзей и сослуживцев. Его сознание иногда затуманивалось, он закрывал глаза и, тяжело дыша, пережидал приступ. Я читал ему «Евангелие», потом «Отечник» святителя Игнатия Брянчанинова. Иногда он открывал глаза и полушепотом спра­шивал: «Так и сказал? Как мудро». Его разум постепенно угасал, бред чередовался с прояснениями. Я перед его глазами повесил Казанскую икону Пресвятой Богородицы, он иногда показывал на нее рукой и шептал: «Это кто? Моя Лена? И ты маленький?» Потом вздыхал: «Я так любил твою мать».