Чтение онлайн

Ты только вот что, дедушка, ты только не оставь меня. Ладно? Еще прошу тебя, помолись о моей Свете, о наших детках, о моих старичках-родителях, о тех, за кого я молюсь. Ты знаешь их имена. Тебе все известно, дед родной. Я не знаю, как это сказать… Сейчас я хочу умереть за них. Может, это безумие, может я в ошибке, не знаю. Но мне кажется, что умереть за людей, которых любишь, — это наивысшее счастье. Может, ты мне… как-нибудь… в этом… А?

 Покончив с делами на Урале и на границе с Казахстаном, я вылетел стареньким АН-24 домой. Но снова погода вмешалась в мои планы, и мы вынужденно сели в каком-то маленьком аэропорту. Бортпроводница сказала, что отсюда автобусы едут до города, где можно поселиться в гостинице и переждать непогоду. Название города мне что-то смутно напомнило. Я позвонил домой и спросил маму, не отсюда ли мы уезжали к тете Нюре. Она сказала, что это именно тот город. А еще сказала, что только час назад им принесли телеграмму. Тетя Нюра умерла.

Я взял такси и выехал на похороны. Мало что изменилось с тех пор, как я ребенком ходил по этим пыльным зеленым улицам большого села. Разве только церковь новая появилась. Или это прежнюю восстановили? И еще селу вернули прежнее название — Успенское. Я успел к самому погребению. На кладбище встал в очередь к гробу и отдал последнее целование покойной тетушке. Лицо ее было таким спокойным, будто она прикорнула с устатку и сейчас проснется, встанет и пойдет по делам. Но не встала и не пошла. Отходила свое по земле моя теть-Нюра. Теперь у нее на Небеса путь-дорожка.

В просторной теткиной избе было три комнаты. В одной пили водку, в другой спали вповалку, а в третьей собрались верующие и читали по очереди псалтирь. Отчитал и я свою кафизму. Потом познакомился с дальними родичами. И тут выяснилась одна приятная новость. Оказывается, наше поколение - мои двоюродные братья и сестры - почти все были верующими.

Мне рассказали, что наш род Успенских вплоть до владыки сплошь состоял из священников и монахов. Во время коммунистических гонений всех, причастных к священнической ветви, уничтожили. В живых осталась только бабушка Вера, сестра нашего владыки. Она переехала в город, окончила курсы благородных девиц и вышла замуж за толстовца. От их брака родилось шестеро детей. Видимо, эта толстовская ересь настолько впилась в гены и сам дух наших родителей, что только одна тетушка Нюра и сумела выстоять и передать веру нам. Остальные остались в безумии.

И вот сейчас новое поколение верующих встало у святых образов и читало псалтирь. Я вспомнил, как рассказал тете Нюре о своих полетах по небесам, а она воскликнула: «Вера в народ возвращается!»   Дети мои

Итак, я стал отцом. Как ни готовился я к этой перемене, как ни ждал — все равно рождение детей пришло, как ураган. Когда я в роддоме увидел Свету без живота, но с двумя махонькими свертками на руках, я остолбенел. Мамаша счастливо улыбалась, свертки пищали, а я удивленно смотрел на них и молчал. Сначала мне показали сына, потом дочь. Признаться, они показались мне абсолютно похожими. Даже цветом глаз и волос они не отличались.

Потом дома их распеленали, и я увидел различия. Во-первых, конечно, половые. Во-вторых, сын оказался крупнее и вел себя активней. В-третьих, на лбу у сына обнаружилась моя родинка, а дочка родинку под носом скопировала у мамы. Так что я быстро научился отличать наших близнецов.

В первое время жена с бабушкой настолько плотно оккупировали младенцев, что нам с дедом приходилось часами ждать своей очереди потискать новоявленных родичей. Отец мой по-прежнему лежал и беспрестанно шептал «Господи, помилуй», но как только рядом появлялись внуки, он замолкал и с улыбкой смотрел на малышню. В такие минуты к нему возвращалось сознание и он, растягивая слова, лепетал: «красавчики мои» или «ну, внучки, здравствуйте», или «дождался я вас, дождался».

Приходя с работы, я возился с малышами, разговаривал с ними, помогал купать в ванночке. Мне жутко нравилось возить их на прогулку в большой коляске. Через неделю после рождения у них, наконец-то, появились имена. Мы со Светой настаивали на Ольге и Владимире, бабушка просила Женечку с Валечкой, а дед требовал Лену и Ваню. Разрешил семейный спор отец Сергий. Он открыл святцы, просмотрел перечень святых, поминавшихся в день их рождения и предложил назвать Иоанном и Марией. Он так решил, и мы смирились. Когда прозвучали эти имена, малыши заулыбались и задергали своими маленькими ручками-ножками. Им, значит, тоже понравилось.

Вскоре приехали познакомиться с внуками и родители Светы. Что-то мне подсказало, что у них кризис: всегда такие вежливые и спокойные, они выглядели раздраженными и… потерянными. Мы подолгу, часто до глубокой ночи, говорили с ними. Понемногу восстанавливалась прежняя близость, как во времена детства. Они видели наши отношения, чувствовали добрый климат в семье, наблюдали за причащением близнецов на литургии. Им это нравилось, и они подспудно тянулись к тому же, но боялись переступить какую-то невидимую границу… По ночам мы со Светой молились об их прощении и просвещении. От нас они поехали в Киев, навестить старых знакомых и заодно посетить Лавру.

Там, в Пещерах, случился какой-то мощный прорыв. Лидия Михайловна вышла из Лавры и в ближайшую урну выбросила косметичку и украшения. Купила себе длинную черную юбку, платок. Переоделась и стала похожей на монахиню. Олег Иванович устроил ей скандал, призывая в свидетели и помощники старых друзей, но закончилось это еще более неожиданно. Лидия Михайловна сказала, что уходит в монастырь, и в самом деле ушла в неизвестном направлении. Олег Иванович так расстроился, что напился. Раньше его и пьяным-то никто не видел, а тут запил, как алкоголик со стажем, и пил со своим другом до тех пор, пока не израсходовал все наличные. С трудом ему наскребли денег на обратный билет. Он уехал в домой в Питер и продолжил запой там.

Все это мы узнали от киевлян, которые позвонили Свете и все подробно рассказали. Женушка моя ничуть не расстроилась, но трезво рассудила: просили мы просвещения, вот оно и началось. Так что все нормально, волноваться нечего… Но меня попросила съездить к отцу и его поддержать. За мать она нисколько не волновалась.

Не без труда разыскал я Олега Ивановича не в большой квартире, а на даче. Он лежал в пустой, холодной избе с выбитыми стеклами, лежал на печи и навзрыд нараспев читал акафист Николаю Чудотворцу. В меня он сначала запустил пустой бутылкой из-под дешевого портвейна, но промахнулся, а потом узнал, сполз с печи и… упал передо мной на колени. Со стороны эта сцена, должно быть, напоминала знаменитую картину Рубенса «Возвращение блудного сына», только с ролями вышла путаница.

Потом я сутки напролет выслушивал его обиды. В те минуты передо мной всплывали картины из детства, когда этот же человек, только моложе, блистал в обществе в своих любимых светлых костюмах по последней моде… И куда все подевалось? Когда он засыпал на часок, я молился за него, как мог. Потом он просыпался, гнал меня из дому, рыдал, зарывался в старые тряпки на печи и снова нараспев читал акафист Николаю-Чудотворцу.

Вечером сходил в ближайший храм, поговорил с настоятелем и попросил его навестить и исповедать тестя. Батюшка как-то радостно согласился и после службы мы вместе пришли к тестю домой. Олег Иванович, увидев священника, сначала всполошился, забегал по избе, но вдруг обмяк и спокойно заговорил с отцом Михаилом. Так состоялась его первая исповедь. После ухода батюшки Олег Иванович притих, стал послушным, до глубокой ночи расспрашивал меня, что ему дальше делать, как жить. Ну что ж, кажется, здесь все нормально.

Вернувшись домой, я познакомился со своей дальней родственницей. К нам в гости приехала двоюродная сестра жены — Лера.

— Как это мы с тобой не пересеклись? — удивилась она, узнав, что я только что вернулся из города, где она живет.

— Наверное, мы с тобой перемещались в параллельных мирах.

— Ну, вот, оказывается не всегда параллельные плоскости не пересекаются, — воскликнула она громко. Слишком громко.

— …Или ты оказалась на нашей плоскости, в нашем мире.

— Ну, расскажите, какой он у вас.