Чтение онлайн

И заснул не один он.

Зрелище показалось Людмиле необычайно забавным, и она чуть не рассмеялась. «Ну и комедия!» – подумала она.

– Играет музыка, балерины парят на сцене, как неземные, а зал спит. Это надо видеть! Ужасно смешно, – так она описывала Лейле свои культурные мероприятия с Виктором, давая волю смеху.

– Это не комедия, это упадок. Ивана еще не выпустили?

– Он упрямый. А Виктор еще упрямей, – ответила Люда. Смех ее неожиданно стих, и лицо ненадолго нахмурилось. Но через мгновение она, будто найдя решение, воскликнула: – А может, он послушается тебя, если ты навестишь его и поговоришь? Своим отказом он только усложняет ситуацию. Ведет себя глупо и упрямо, как осел. Я совершенно не понимаю этой логики. За полученную сумму он мог бы расплатиться с частью долгов. Скажи ему об этом и объясни, что лучше согласиться, в первую очередь, ради него самого, и пусть каждый из нас пойдет своей дорогой.

Люда просила Лейлу в уверенности, что это последний шанс для Ивана, и если он откажется воспользоваться им, то ему останется винить лишь самого себя. Она же со своей стороны делает все возможное, чтобы в будущем совесть не мучила ее.

Иван шел на свидание с Лейлой, опираясь на палку, которая останется с ним теперь до конца жизни. Он сидел, положив палку рядом, и молча смотрел в пол, не отвечая на ее расспросы о делах и здоровье. Затем поднял голову и обвел взглядом потолок и стены, и Лейла увидела его глаза, полные слез. Раздавшийся вдруг в тишине жалобный всхлип потряс Лейлу до глубины души. Его худое тело по драгивало, и даже воздух вокруг волновался и переполнялся грустью.

– Видишь, что она сделала со мной? Я никогда в жизни не ожидал от нее такого! Клянусь, не ожидал.

Иван прерывисто вздыхал, душимый рыданиями. Лейле было жаль его до такой степени, что у нее тоже выступили на глазах слезы. Она подумала, что Иван не сможет больше говорить. Однако ему необходимо было излить горе, и он, пересиливая рыдания, продолжал говорить обрывками фраз:

– Посмотри. Я стал хромой. Ей мало было, что изменила мне с бандитом, разбила сердце и растоптала достоинство, так еще переломала мне кости. И сверх того, бросила меня в тюрьму. Разве это справедливо, Лейла? Скажи мне! Справедливо это?

– Несправедливо, Иван. Я хорошо понимаю. И все понимают. Но таково время. И поэтому я согласилась прийти к тебе. Не ради Люды, а ради тебя. Пожалуйста, пожалей себя. Дай ей развод, продай свою долю в комнате и забудь о ней. Ты многое потеряешь, если не сделаешь этого.

– А разве мне осталось что терять?

– Да, осталось. У тебя еще все впереди.

– Но я разбит, Лейла. Разбит, и у меня нет желания жить. И чем больше я думаю о своем положении, тем больше чувствую себя на грани безумия.

– Если ты будешь отказываться дальше, то в этой тюрьме тебе не будет ни жизни, ни смерти.

Спустя несколько дней после разговора с Лейлой Иван согласился на развод и отказался от своей доли в комнате, поняв, что в тюремных застенках его ждет долгая и мучительная смерть. Но, несмотря на данное согласие, он оставался сидеть в тюрьме, всеми забытый, еще несколько месяцев. Люде Виктор сообщил, что его выпустили. У матери, приезжавшей к нему в больницу несколько раз, больше не было денег на билеты. Люда, до которой перестали доходить какие-либо вести об Иване, решила, что он уехал к матери в Тверь. Она сильно удивилась, когда однажды, по прошествии нескольких месяцев, его мать постучалась к ней в дверь – дверь бывшей коммуналки – и стала, плача, умолять вызволить Ивана, обезумевшего во мраке тюремной камеры.

Дача, полученная Максимом Николаевичем во времена социализма и расположенная в пригороде Ленинграда, пустовала уже несколько лет. Прежде о ней заботилась жена и проводила здесь лето, но в минуту мимолетной славы забыла о ней. Год за годом сырость разъедала стены и воздух деревянного дома, пока Максим Николаевич не открыл дверь. Не успел он переступить порог, как на него повеяло резким запахом гнили. Стоя в дверях и безуспешно пытаясь разглядеть темные глубины дома, он почувствовал, будто вступает в прежнюю жизнь, которая растворилась в его памяти, как растворилась внутренность дома в мутном мраке, где, издавая унылый гнилостный запах, витали призраки разложившихся дней. И едва угасающий дневной свет лениво проник в дверь и добрался до углов, перед Максимом Николаевичем открылась горькая правда: из дома было украдено все, что можно украсть, и он опустел, как и его жизнь.

Дачный домик состоял из двух комнат и веранды, которая одновременно служила кухней. Он вошел, минуя веранду, и зажег свет в одной из комнат, затем, озираясь, остановился посреди нее вместе с собакой. На лице его не было волнения, – он не удивился, хотя и не ожидал такого. Максим Николаевич напоминал человека, стоящего перед зеркалом и спокойно взирающего на хорошо знакомое изображение – картину времени.

Случившееся с домом было неожиданностью, поскольку хозяин вспоминал о нем лишь как о месте, где можно найти уединение. И ему не приходило в голову, что дом нетрудно ограбить и разорить.

Максим Николаевич стоял, держа в руке пакет с едой, купленной им для собаки, без единой мысли. Затем опустился на голый пол, прислонившись спиной к стене. Собака села рядом, словно его тень.

Он не знал, сколько времени просидел так, глядя в пустоту, не сомневаясь, что руки и ноги дрожат не столько от ледяного воздуха, сколько от беспощадного холода, охватившего его душу. Он наклонился к собаке и прилег рядом с ней, желая согреться больше ее присутствием, чем теплом ее тела. И подумал, что он и собака понемногу растворятся в этой пустоте, рассеются и исчезнут, когда наступит утро. Эта мысль не вызвала у него сожаления. Напротив, он ощутил странное умиротворение, решив, что полное небытие, когда от него не останется ничего – ни тела, ни души, – идеальный конец его существования. Эта мысль увлекла его до такой степени, что он вздохнул, сожалея о ее несбыточности даже в том случае, если бы его последним завещанием дочери было не предавать его тело земле, а сжечь и рассеять пепел по ветру.

Голова Максима Николаевича находилась близко от собачьего сердца, и он слышал его быстрые удары. Потом он закрыл глаза, и удары сердца перешли в быстрые шаги людей, передвигавшихся в каких-то мутных картинках: его маленькая дочка Аня в резиновых ботиках, убегающая от внезапно хлынувшего ливня и вбегающая в дом, недовольный голос Ларисы, приказывающей ей снять грязную обувь у двери, треск горящих в печи дров, затем – снова голос Ларисы, просящей его собрать развешанное на дворе белье. Максим Николаевич быстро поднялся и, выйдя во двор, увидел Люду, собирающую белье. Не успел он приблизиться к ней, как она тут же пропала. Исчезла, будто ее и не было, хотя от белья оставались лишь те предметы, которые она не успела снять. Он с удивлением оглянулся вокруг и вновь увидел ее – голую, купающуюся под дождем. Он направился к ней тихим шагом, чтобы не спугнуть вторично, но она исчезла снова, словно тело ее растаяло под дождем. Больше он не видел Людмилу, хотя обыскал все углы. Тем не менее, он ощущал ее присутствие в дыхании высоких сосен и в шуме дождя, в порывах ветра, в оставшемся белье и… в нем самом. Максим Николаевич очнулся, но его все еще мучило горькое чувство разочарования. Он с ужасом подумал, что его сознание, уставшее думать о Люде наяву, будет неизбежно думать о ней во сне. И поднялся. Собака беспокойно заворочалась и тоже встала.

Максим Николаевич бросил ей еду на пол, а сам вышел и уселся на пороге дома, натягивая на себя полы пальто и всматриваясь в ночь. И вновь ощутил аромат Людмилы в дыхании величественных сосен и увидел ее лицо. Оно заполняло все вокруг, как ночная тишина, и властвовало над всем – прекрасное и жестокое.

Наутро, когда он ненадолго погрузился в сон, его разбудил женский голос:

– Максим Николаевич! Господи! Почему у вас такой вид? Я еле узнала вас.

На мгновение он подумал, что это Наташа, и сердце его хватил ужас при мысли, что она и тут добралась до него. Но, открыв глаза и всмотревшись внимательно, узнал соседку, жившую в доме напротив, – Ирину Анатольевну. И хотя с момента их последней встречи прошло не более четырех лет, ему показалось, что она постарела, по меньшей мере, лет на десять. Она была удивлена не меньше его и стала осыпать вопросами, не дожидаясь ответов: как его дела, как Лариса Петровна, почему он неожиданно появился в доме в таком жалком виде? Сообщила, что ночью заметила свет в одной из комнат и подумала, кто бы там мог быть, но ей и в голову не пришло, что это Максим Николаевич. Потом рассказала о грабителях, которые день за днем растаскивали вещи из забытого дома, пока они с мужем не решили спасти оставшееся и перенести к себе, поскольку Максим Николаевич и Лариса давно пропали и перестали появляться. Она сказала, что даже ездила в Ленинград, чтобы известить Ларису о случившемся, но вернулась разочарованная, обнаружив, что супруги переехали и никому не оставили своего нового адреса.

«Такая же болтливая, как раньше», – подумал Максим Николаевич, но ее болтовня не вызвала у него раздражения, как не раздражала никогда прежде, – ее редкая доброта с лихвой компенсировала этот недостаток. В былые времена, когда они с семьей приезжали сюда на лето, Максим Николаевич уставал от постоянных визитов соседки и ее беспрерывных разговоров, но ни разу не засомневался в ее искренности, когда Ирина Анатольевна встречала их радостно и провожала с глазами, полными слез. Он увидел, как глаза ее вновь наполнились слезами, неспешными и неподдельными, когда она услышала о смерти Ларисы. Она села рядом с ним на пороге и грустно вздохнула, а затем расплакалась.