Чтение онлайн

Она подумала, что Максим Николаевич скорбит из-за смерти Ларисы. Он, со своей стороны, не приложил никаких усилий, чтобы разубедить ее, а лишь кивал головой, соглашаясь с каждым ее словом по поводу достоинств Ларисы и той пустоты, которую она оставила в его жизни. Затем соседка вытерла слезы и, поднявшись, стала настойчиво звать его на завтрак к себе в дом, где они жили вдвоем с мужем. Он не знал, чем обосновать свой отказ, поскольку дом, как она и говорила, стоял пустым, и оставаться в нем было тяжело. Однако Максим Николаевич отказывался с необъяснимым упрямством.

– Ну ладно. Сколько вы здесь пробудете?

– Не знаю, – ответил он задумчиво.

– Значит, вы будете здесь долго?

– Может быть.

Ирина Анатольевна удивленно повела губами, затем воскликнула, словно вспомнив о чем-то:

– Хорошо! Раз вы будете здесь жить, то не спать ведь вам на полу! Пойду разбужу Василия, чтобы помог мне кое-что перенести.

Максим Николаевич не спросил о том, что осталось из мебели и вещей. Ему хотелось попросить лишь самое необходимое для одного человека, то есть только кровать и одеяло. Но он побоялся смутить соседку – а вдруг все кровати украдены? – и промолчал. Однако в итоге получил больше, чем мог желать, не зная, сохранились ли эти предметы или были пожертвованы добрыми соседями: кровать, тумбочку, одеяла и постельное белье, кое-какую посуду, стол, стул и даже немного дров, чтобы разжечь в печи огонь.

Из разговоров с соседями Максим Николаевич выяснил, что люди здесь, несмотря на то, что жили лишь в несколько десятках километрах от города, не понимали и не верили в перемены, произошедшие в стране. Они полагали, что развал, постигший деревню, – худшее, что могло произойти. Ирина Анатольевна была сильно возмущена тем, как власть может сидеть сложа руки и наблюдать этот беспорядок, пока воры и преступники разгуливают на свободе и веселятся. И когда Максим Николаевич ответил, что власть теперь оказалась в руках тех самых воров и преступников, она раскрыла от удивления рот и выкатила глаза, не находя слов.

Она знала: Максим Николаевич рассуждал не как несведущий в делах обыватель, а говорил только правду и позволял себе высказывать ее лишь в том случае, если был в ней абсолютно уверен. Сказанное Максимом Николаевичем внушало страх, и присутствующие впали в долгое молчание. После чего Ирина Анатольевна пробормотала, будто разговаривая сама с собой:

– Странно! Неужели в стране не осталось честных людей, что власть оказалась в руках воров?

Никто не ответил на этот вопрос, и снова наступило молчание.

Когда они, наконец, стали расходиться, Василий, который был куда менее разговорчив, чем его жена, сказал:

– В любом случае вы правильно сделали, что приехали сюда жить. Воздух здесь, посреди хвойных лесов, свежий и чистый, не такой, как в городе, – грязный и отравленный.

Максим Николаевич поддержал его кивком головы, понимая, что Василий прав не только в прямом, но и в переносном смысле: пыльный и отравленный воздух города не успел сюда проникнуть, и добрая здоровая русская душа еще вселяла надежду.

Но в сердце Максима Николаевича надежды не осталось. Потому что эта надежда была связана не с русской душой вообще, а исключительно с одной душой – Людмилы. Душой, которую он любил беспамятно, хоть и не понимал ее до конца. Она казалась ему составленной из противоречий, такой, которая, вместе с тем, умела выражать себя так захватывающе честно и искренно, что сводила его с ума и лишала сил.

Он приехал в деревню, оставив работу и друзей и никому не сообщив об этом, в надежде если не победить любовь, то хотя бы излечиться от ее мук. Хотел заглушить боль в сердце и обрести способность вновь жить обычной жизнью с ее неизбывными страданиями. Но произошло нечто другое. Вдали от города и его обитателей, от пыльного и отравленного воздуха та жизнь постепенно стала забываться, оставляя место одной лишь любовной горячке, завладевшей им с новой силой. Леса вокруг источали один только Людин аромат, дни своим бледным светом не освещали перед ним в этом мире ничего, кроме Людиного лица, а ночами все погружалось во мрак и засыпало, кроме любовной тоски по Людмиле. Когда неподалеку от дома над замерзшей рекой свистел ветер, Максиму Николаевичу казалось, что он слышит стон Люды, изнемогающей под тяжелым мужским телом.

В уединении его любовные страдания очистились от примесей, будто оказавшись погруженными в более благоприятную среду. Временами он обнаруживал себя сидящим на железнодорожном перроне, в ожидании поезда, и едва тот с грохотом подходил, испуганно вставал и отправлялся домой, – через лес, пробираясь по сугробам, доходившим до колен, а пес Маркиз шел рядом, запыхавшись, не понимая, что происходит с хозяином. Через две недели приехала дочь Аня. Когда он открыл дверь, она облегченно выпалила:

– Слава Богу, ты здесь! Не знаю, что было бы со мной, если бы я тебя не нашла.

– Что случилось? – спросил Максим Николаевич с удивлением и беспокойством.

– Папа! – воскликнула она с упреком, входя. – Ты еще спрашиваешь, что случилось? Исчезаешь внезапно, никому ничего не сказав, и спрашиваешь, что случилось? Я чуть не умерла от переживаний. Я узнала о твоем отсутствии два дня назад. Думала, ты у себя, пока мне не позвонил один твой коллега по университету и не спросил, почему ты уже много дней не появляешься на работе. В коммуналке соседи сказали, что тебя там давно нет. Я опросила всех знакомых, друзей, но никто ничего толком не знает. Я хотела заявить в милицию, но тут вспомнила про дом и примчалась сюда, надеясь на удачу… Ну почему? Почему ты ведешь себя так, папа? Что с тобой случилось? Скажи мне, ради Бога! Ты не представляешь, сколько я пережила, пока искала тебя. И всю дорогу сюда проплакала – от страха, что не найду тебя.

Максим Николаевич смотрел на дочь, пока она рассказывала о пережитых тревогах, а потом подошел и крепко обнял ее, чуть не плача. Это был один из тех редких моментов – вернее, единственный момент, – когда он почувствовал, что освободился от любви к Люде. Отцовское чувство с неимоверной силой нахлынуло на него, окатило, растеклось… А любовь неожиданно отошла на задний план, сжалась и стала до того незначительной, что на мгновение он испытал одновременно стыд и сожаление: что же он наделал? Почему начал издеваться над собой и дочерью? Максим Николаевич почувствовал угрызения совести, вспыхнувшие огнем в его сознании, сразу обжигая и излечивая, освещая его мир бледным пламенем, сквозь которое он увидел окружающее другими глазами. Потом он будет вспоминать эти недолгие мгновения, пытаясь вновь ощутить вкус того – другого – счастья и другой боли.

Аня попыталась уговорить его вернуться вместе с ней, – к нормальной жизни, работе, друзьям. Она считала причиной его кризиса разочарование в жизни, достигшее предела. Отец не опроверг ее точки зрения и не подтвердил ее, но возвращаться категорически отказался: ему необходимо побыть одному, чтобы пересмотреть кое-какие моменты своей жизни.

В тот вечер они долго беседовали. В какой-то момент Аня вспомнила, что его соседка по коммунальной квартире, «та молодая женщина, которую, кажется, зовут Людмилой», расспрашивала о нем и утверждала, что он ей очень нужен.

Аня уехала, исчез ее силуэт, машущий из окна вагона. Забылся их разговор вместе с мгновениями освобождения, и в памяти осталась лишь мельком оброненная короткая фраза о той молодой женщине, «которую, кажется, зовут Людмилой», и ее поисках Максима Николаевича.

«Интересно, зачем я ей понадобился? – подумал он – Может быть, у нее проблемы с тем бандитом? А может, он ей надоел, и ей требуется совет, как избавиться от него без проблем? Или дело касается Ивана? Или же она попросту соскучилась по мне? Неужели в этом дело? А почему бы и нет! Ведь она привыкла открыто заявлять о своих желаниях: она соскучилась по мне и хочет увидеться со мной и утолить свою тоску. Да, видимо, так и есть. И это объяснение полностью соответствует ее натуре. Понятно, что никакая другая причина не заставила бы ее искать меня. Людмила думает, что я не тот человек, который способен помочь ей в трудной ситуации. Ясно, что она скучает по мне. Она думает, что мне нечего предложить ей, кроме своей любви. Ей нужна любовь. Она точно не любит этого бандита, а любит его деньги – только и всего. А меня же она любит! Правда, она ни разу не призналась в этом и даже не намекнула… Зато она приходила ко мне, бросалась ко мне в объятия и пожирала с безумством. Чем, если не любовью, можно объяснить ее поведение?! Даже если она отказывалась признаваться».