Чтение онлайн

Впервые в жизни я оглянулась назад и увидела целую череду аналогичных отношений: преподаватели, начальники по работе, мужчины, занимавшие ту или иную позицию власти, с которыми я вела себя в несносной провоцирующей манере — обращая на себя внимание и заставляя себя отвергать. (Знать меня — значит ненавидеть.) И каждый раз отвержение приносило мне страдания: иногда меня охватывал гнев, как сейчас, иногда депрессия — и все потому, что я ничего не знала о своем внутреннем ребенке, сгоравшем от желания получить одобрение.

Что случилось после того, как я пережила скрытое чувство и смогла понять свой паттерн? Прежде всего, я успокоилась: навязчивые мысли об этом человеке прошли, и я погрузилась в хороший полноценный сон. На следующий день меня, освободившуюся от той надоевшей одержимости, ожидали другие насущные дела.

Месяц спустя я заметила, что переросла свою компульсивную переписку с отцом. Теперь я была способна отвечать на его письма тогда, когда удобно, иногда забывая о них, точно так же, как случается в переписке с друзьями.

Хорошо познакомившись со своим паттерном, я стала предсказуемой для самой себя. Теперь можно было ожидать появления старой реакции на ту или иную отцовскую фигуру, того же детского желания, замаскированного бессмысленно дерзким поведением. И конечно, не прошло и года, как Мне повстречался очередной авторитет, человек, который, в конце концов, довел меня до того, что дома из-за него я прорыдала несколько часов кряду. В конце концов, ближе к завершению того изнурительного дня, я увидела в случившемся что-то до боли знакомое. В памяти всплыло скрытое чувство к преподавателю, и в момент все прошедшие несколько месяцев предстали передо мной в совсем ином свете: я осознала, что опять вела себя с детской докучливостью. Этот человек, которого я внешне так не одобряла и к которому испытывала столь сильную неприязнь,

занимал для меня положение отца, и очевидно, мой внутренний ребенок снова проживал тот самый старый паттерн. Теперь, осознав свое поведение, я смогла увидеть в своих слезах плач отверженного ребенка. С драмой было покончено: я смогла освободиться из этих пут и продолжать жизнь нормального взрослого человека.

Позже, поэкспериментировав немного, я обнаружила, что неспособна на здравые отношения с этим человеком: каждый раз, оказываясь рядом с ним, я снова испытывала старое детское стремление обратить на себя его внимание вперемежку с некоторыми симптомами тревожности. Иногда вас тянет к человеку, который, по собственным скрытым причинам слишком хорошо удовлетворяет вашим иррациональным потребностям. В этом случае излишний риск вряд ли был оправдан: раскрыв паттерн наших отношений, я старалась избегать этого человека.

Через два года старая проблема опять дала о себе знать, но на этот раз я получила несколько необычный знак. В одну субботу в синагоге, сосредоточив свое внимание на проповеди раввина, я неожиданно для себя увидела в нем сходство с моим отцом. Шепотом сообщив о своем открытии Берни, я была разочарована ответом: «Ничего подобного, никакого сходства!» Я повернулась к дочерям: «Разве раввин не похож на нашего дедушку?» Они тоже ничего такого не заметили.

Горькая правда заключалась в том, что я пережила что- то вроде галлюцинации. О чем это говорило? Мне было чертовски хорошо известно, о чем. На этот раз я сразу вспомнила свои проблемы с отцовскими фигурами: мне следовало быть осторожнее. У меня было море возможностей для самонаблюдения, поскольку я пела в хоре, и раввин посещал все репетиции. Понемногу я стала замечать за собой стремление вести себя как его любимый ребенок: задавать «интересные» вопросы по истории литургической музыки (по образованию он был музыковедом), беспокоиться о том, как бы он не подхватил простуду («Вы не забыли надеть галоши, равви?»), делиться с ним своими потрясающими впечатлениями от службы и т. д. Однако, благодаря своей предсказуемости, я теперь располагала хорошим средством для самоконтроля. Мой выбор был мне хорошо известен: я могла уйти из хора, чтобы избежать связанного с этим соблазна, или остаться там на какое-то время, чтобы испытать свои силы и узнать, смогу ли я намеренными, сознательными действиями избежать глупого положения.

На этот раз я решила проявить мужество, остаться и посмотреть, что произойдет дальше. Это был эксперимент, и я всегда могла его прервать, если бы ситуация стала выходить из-под контроля. Забегая вперед, с радостью сообщаю вам, что в действительности, выражаясь терминологией Виктора Франкла, мне удалось «превзойти свой невроз». Постоянно напоминая себе о внутреннем ребенке, его жажде одобрения и особого признания, взрослая часть меня смогла удержать рот на замке и позволить разуму управлять моим поведением. Я пропела в этом хоре еще целых два года, и мое поведение оставалось безупречным. Раввину не пришлось меня отвергать.

Скрытое детское стремление к чему-то обманным путем толкает вас на провальное поведение, которое в результате только усиливает это стремление, обостряет его. Раньше, еще не зная, что мне нужно от лиц с отцовским авторитетом, я продолжала провоцировать их, заставляя отвергать меня. Каждый опыт такого неприятия, оборачиваясь настоящим мучением, еще больше усиливал неудовлетворенность моего внутреннего ребенка, еще больше обострял его депривацию. Это скрытое желание иррационально: происходя из раннего периода вашей жизни, оно функционирует на другом уровне, не совпадающем с вашим взрослым «я», и не получает реального места в вашей настоящей жизни. Он так ненасытен, этот внутренний ребенок! Мое стремление к особому признанию, которое получал не по годам смышленый ребенок, каким я была, во взрослой жизни не может получить удовлетворения. Лучшее, что мы можем сделать с этими архаическими желаниями, несоответствующими реалиям жизни, — избегать связанной с ними фрустрации. Я не могла стать любимым ребенком для раввина, но, по меньшей мере, могла избавить и избавила себя от страданий, связанных с его неприятием и чувством унижения от наблюдения за собственными глупыми поступками.

Через несколько лет я опять получила идентичное предупреждение. На этот раз новым раввином был молодой мужчина. И снова прямо посреди службы мне пришло в голову, что он копия моего отца на фотографии в молодости. Вернувшись домой, я отыскала эту фотографию, и мы стали рассматривать ее всей семьей. И снова никто не увидел сходства, кроме меня. Берни посмеялся надо мной, и я не могла его за это винить: опять я чуть не попалась на старую удочку.

Я постаралась припомнить во всех деталях события нескольких прошедших месяцев. И конечно мне вспомнились долгие, увлекательные интеллектуальные дискуссии с раввином, где я до отвращения настойчиво демонстрировала ему, какая я умная, восприимчивая, духовная и т. д., и т. п. Однако на этот раз все это не успело зайти слишком далеко. Мне удалось поймать себя на знакомом паттерне гораздо быстрее, чем когда-либо раньше. Теперь уже было нетрудно обуздать своего скрытого ребенка и не позволить ему запутать себя в сети бессмысленного поведения.

Будет ли этот паттерн сопровождать меня вечно? Когда я превращусь дряхлую старушку, буду ли я продолжать реагировать на любого мужчину (который по возрасту сгодился бы мне во внуки), как на своего отца? Придется ли мне и дальше продолжать быть внимательной к себе, чтобы не попасться в глупое положение? Кто даст на это ответ? Я не психотерапевт себе. Все, что я могу, — справляться с проблемами по мере их возникновения. Но заметьте, мне пришлось пережить скрытую эмоцию всего один раз, когда я прослеживала свой гнев к преподавателю. Тогда мне потребовалось целое лето, чтобы распознать эту неадекватную реакцию. В дальнейшем все, что от меня требовалось, — вспомнить ее умом, а не чувствовать. И с каждым разом я замечала неадекватную реакцию все быстрее и быстрее. В последние два случая мне удавалось остановить себя до осуществления этого старого, провального паттерна: я не заставляла этих двух людей себя отвергать. Цель самотерапии — действовать зрело, когда чувствуешь себя, как ребенок.

В последние годы я часто замечаю за собой, что забываю упомянуть в письме к отцу ту или иную важную новость о нашей семье (повышение Берни и т. д.), что раньше, при моей компульсивности, было бы совершенно исключено. А однажды от отца пришло замечательное письмо, полное теплых слов с похвалой за какое-то мое достижение, и я почувствовала, как мои глаза наполняются слезами от воспоминаний о старых огорчениях. Изменился ли мой отец за все эти годы? Может быть, я научилась общаться с ним по- другому, и ему стало легче выражать свое одобрение? Или он и раньше делал это в своих письмах, а я просто не могла этого увидеть за плотной завесой неумеренных требований своего внутреннего ребенка? Этого я не знаю.

В раннем возрасте, еще не научившись говорить, вы мыслили совсем иначе, чем сейчас, став взрослыми. В вашей памяти вряд ли сохранилось что-то от того, прежнего образа мышления. Помните ли вы то время, когда плохо отличали одушевленные предметы от неодушевленных? Когда вам становилось страшно от того, что глаза портрета со стены наблюдают за вами? Когда было трудно поверить, что ваша кукла не чувствует боли? Гарри Стэк Салливан, изучая шизофреников, выяснил кое-что о мыслительных процессах маленького ребенка. Просыпались ли вы когда-нибудь посреди ночи с чувством, что трудно освободиться от какого-то особенно яркого сна? Вы мыслите минуту-другую иррационально и не способны отличить сон от реальности. Это и есть пример мышления, который был свойствен вам когда-то в далеком детстве.