Чтение онлайн

Под стать Николаю Тарасовичу был им сформирован и основной штат хирургического отделения. Это были многоопытные, грамотные, образованные врачи, блестяще оперирующие, верные его помощники. Они-то и привлекали нас своим примером и образцовой работой к такому же труду.

Николай Тарасович деликатно приглашал молодых врачей к себе, смеясь, предлагал не бегать по квартирам, а оставаться жить у него в кабинете, пользоваться его личной библиотекой и бесплатной больничной кухней.

Все это постепенно притягивало молодого специалиста к непосредственным заботам хирургического отделения, его вызывали ночью дежурные врачи на консилиум, операции и, таким образом, он набирался опыта и приобретал хирургические навыки.

Спустя год после такой практики молодой врач из несмышленыша превращался в человека, переживающего за жизнь своего пациента, умеющего «проходить» весь послеоперационный этап вместе с коллегами, больным и родственниками.

Отвлекая от этого повседневного и изнурительного труда, Николай Тарасович приглашал пройтись с ним по вечернему городу, при этом много и интересно рассказывал о его истории, архитектуре, людях. Чувствовал себя неотъемлемой частью того места, где работал и жил, был достойным гражданином, в чем мне пришлось убеждаться не раз в последующем.

После таких вечерних прогулок приглашал к себе домой на вечерний ужин или же обед, а по воскресеньям и на завтрак. Он старался обогреть нас теплом домашнего очага, уюта и показать жизнь хирурга как бы изнутри. Все это сближало и создавало в сознании молодого человека доминанту того, что есть вторая составляющая жизни — личная, которую следует создавать и вести за нее ответственность так же, как и за жизнь больного.

На работе это был строгий, требовательный заведующий — старший по должности врач. Он был поклонником школы российских хирургов. Все брал на себя: от постановки диагноза до укладки больного на операционном столе, обезболивания, разреза, самой операции, вплоть до наложения последнего шва на кожу. После того, как больного привозили в палату, он непременно со своими ассистентами подходил к нему, убеждался, что все в порядке, вселял уверенность пациента в успех. После этого все немедленно шли в ординаторскую писать под его диктовку ход операции, при этом он писал в операционном журнале не торопясь, читаемым почерком, с рисунками по ходу операции и только первый ассистент в истории болезни имел право записывать ход операции, второму ассистенту надо было еще заслужить это право, но присутствовать при этом он был обязан.

Операционных сестер подбирал очень тщательно, воспитывал — в результате они были истинными хранительницами хирургических порядков. В операционной всегда царил культ операционной сестры, но зато хирург чувствовал себя совершенно уверенно и спокойно во время операции, думая о том, как ему выйти из создавшейся ситуации, а какими инструментами — это была уже задача операционной сестры, она знала даже, какой именно инструмент для этой цели вложить в руку хирурга, и что при этом ему будет угодно и по душе.

От взгляда операционных сестер не ускользало ничего из того, что происходило в операционном зале. Мы, молодые хирурги, прекрасно осознавали, что работали с операционной сестрой высокой культуры и блестяще образованным человеком. Она была строга, требовательна, предупредительна и высоко порядочна.

Все эти качества невольно обращали на себя внимание, дисциплинировали молодых врачей, дежуривших с ней в ночное время.

Однажды она поведала мне, что ей довелось во время войны быть личной операционной сестрой Войно-Ясенецкого. В то время, когда она мне все это рассказывала, знали мы о нем лишь то, что он был лауреатом Сталинской премии за изданную им монографию по гнойной хирургии. Но о том, что он уже тогда имел высокий церковный сан, перед операцией осенял крестом операционный стол и бойцов, ложившихся на него, конечно, даже представления не имели.

Она была ему преданным и верным человеком и, по-видимому, он относился к ней доверительно. Она, кроме всего, была дочерью его приятеля, настоятеля Новочеркасского войскового храма.

Спустя два года, нам, начинающим хирургам, показалось, что мы настолько выросли в практической хирургии, что Николай Тарасович нас сдерживает. Стали высказывать свое недовольство. Еженедельные сдачи ему теоретических зачетов продолжались, но однажды он нас вызвал и предложил на выбор выполнить каждому ту операцию, о которой тот мечтает, с условием, что теоретическую часть мы ему обязательно сдадим…

В назначенный день и час мы с блеском это сделали и ждали приговора. Еще одним условием нашего учителя было то, что больной должен быть нашим родственником или же близким нам человеком.

Вскоре все мы трое получили от него рекомендации на учебу для поступления в клиническую ординатуру.

Наше неординарное время как бы взывает людей осмотреться, взглянуть в прошлое, мысленно пройти по дорогам детства, юности, сопоставить, пересмотреть, проложить ориентиры будущей дороги, прокладываемой в новых условиях бытия.

Видимо, все начинается в жизни не только со святости родительского очага, его патриархальности, ауры благоденствия и трудолюбия, но и тех поводырей-преподавателей, которым Богом было суждено встретиться на твоем жизненном пути, и как бы проложить вехи будущего твоего мироощущения.

Впервые пришлось задуматься мне об этом, читая строки небольшого письма, написанного в двадцатые годы моим дедом Минасом своей единственной дочери. Меня, юношу, поразил каллиграфический почерк и бережное, взвешенное, любовное отношение к каждой букве, каждому слову и мысли письма. Красивый, четкий почерк достался ему большим трудом и прилежанием. Этому научил моего предка преподаватель чистописания и каллиграфии. Эти, уже мало кому известные преподаватели, создали целый пласт последующего поколения грамотных жителей нашего города, свято относящихся к содержанию и форме слова.

Однако изумило меня и то, с каким вниманием относились отцы города к личностям преподавателей.

Последние имели возможность построить себе дом, воспитывать многочисленную детвору, дать им не только среднее, но и высшее образование. Преподавательским трудом они могли обеспечить свою независимость, получить возможность стать личностями, сеять добро, создавая разумное и вечное.

От этого ушедшего от нас навсегда патриархального времени все же осталось то немногое, та толика святого в лице воспитанного ими поколения, некоторые представители которого посвятили свою жизнь тоже педагогической деятельности.

Поколению ребят довоенного и послевоенного времени несказанно повезло, они явились как бы эстафетой передачи знаний от тех, кто в юности изучал закон Божий, унаследовал святое отношение к высшим идеалам человеческой морали, в сознании которых сама жизнь и деятельность преподавателя были Богу угодным делом. У многих из них ко времени государственного переворота 1917 года были уже выработаны и закреплены педагогические навыки.

Мне довелось учиться в школе с казалось бы несчастливым числом 13, да и создавался коллектив преподавателей в военное время на 13-й линии, но оказалась эта школа счастливой для тех детей, кому повезло в ней учиться.

Первое впечатление о школе у учеников, даже в то военное время, когда в помещении было холодно, а в желудке голодно, — что тебя ждут, встречают учителя во главе с директором школы, ты нужен. На большой перемене, в буфете, каждому ученику выдавали кусочек черного хлеба с конфетой красного или зеленого цвета..

Войти в помещение школы можно было только под взглядом грозного, но полюбившегося ученикам директора Дирибина А. П. В этом большом, нам так казалось, надежном и добром с громоподобным голосом человеке чувствовался заботливый хозяин, отец. Встречая детей у входа в школу, он как бы приглашал каждого зайти и приобщиться к знаниям.