Лилэр
Шрифт:
– Почему ты так уверен, что на меня хоть кто-то положит глаз? Я старая, забыл?
– Нет. Не забыл. Ты не писаная красавица, но миловидная, и в тебе есть притягательность. У тебя необычная внешность для наших краёв. Хотя, когда я увидел тебя впервые, ты была гораздо...
– Стамэ! – воскликнула Лиля, вспоминая свои губы и бесследно исчезнувшие уже брови. – Остановись! Я поняла!
– А ещё ты раскованная. У нас так беззастенчивы лишь деревенские дурочки. Чем образованнее дама – тем она строже держится. Холоднее, неприступнее... Высокородным дамам не пристало выказывать интерес к низменным сторонам жизни. Их с детства готовят к исполнению долга со стиснутыми зубами. Ты не деревенская простушка. Ты постепенно превращаешься в хищницу. Умных, раскованных женщин боятся, но ими и восхищаются. Обеспечь мне связи. Я смогу придержать Тадела, и у меня будет время показать, что я не такой рохля и мозгляк, каким он меня выставляет.
– Я поняла. Поняла. Опять дама крейта?
– Да. Только теперь ещё и во дворце. Я поговорю со своими друзьями в ближайшее время. Попробую устроить тебя без обучения и проволочек.
– Мне придётся выступать на сцене? По-настоящему?
– Да. Я же сказал, это не бордель Лонкер... Бывший. Лонкер всё-таки перешёл где-то черту терпения. Хотя до приснопамятного Эрке, конечно, ему далеко, – хмыкнул Ларат. – За ним присматривают теперь. Попытается чудить – лишится титула кира.
– Надеюсь, это не из-за того чистенького, хорошего кира. Ларат, у меня есть время подумать? Я последний раз выступала на сцене лет пятнадцать назад, в роли зайца в спектакле... среди своих.
– У нас нет времени.
Чёрт, чёрт, чёрт! Лиля стояла, отчаянно растирая виски.
– Ты ещё можешь попытаться соблазнить моего брата, – сказал Ларат, глядя на перекошенное лицо Лили. – Может, он согласится продать мне мои виноградники. В крайнем случае меня устроит, если их купит кто-то, не входящий в число знакомых Тадела, с которым можно договориться. Моя цель – получить их во владение. Как ты добьёшься этого – я спрашивать не буду. Теперь мне нужно разрываться между письмами Ирэл и отслеживанием ходов Тадела. Я не смогу направлять и тебя. Я вынужден буду снова довериться тебе.
Лиля закрыла глаза.
– Что если я откажусь?
Ларат помолчал, потом выдохнул, потирая рукой глаза.
– Я мог бы припугнуть тебя. Сказать, что убью, но нет. Мы слишком долго работали вместе. Я оставлю тебе золото. Заберу банковскую бумагу, отдам тебе вещи и документы и открою перед тобой ворота. На этом наши пути разойдутся.
Лиля стояла с закрытыми глазами. Вот она выходит за ворота дома Бинот, и они со скрипом закрываются за ней, дописывая эту главу её жизни. Она идёт в город мимо порта, снимает там комнату. Начинает искать работу. Рекомендации домов в Эдере хорошие, они обеспечат ей девять или даже десять серебра в месяц в качестве ками, если кому-то из дам по счастливому совпадению окажется необходима ками, но, скорее всего, она найдёт хорошее место горничной за три или четыре серебряных. С учётом золотых, что у неё есть, этого будет хватать на фрукты, хороший сыр и мясо, которые тут редко бывают на столах нижнего этажа. Она будет выносить горшки в течение десяти лет, каждый день рискуя попасться на глаза хозяину дома или одному из его друзей, а потом, возможно, сможет стать помощницей экономки, и даже экономкой чуть позже... годам к сорока. Если она не будет есть фрукты и мясо и покупать хорошее мыло для волос, и будет копить каждую копейку, то, когда она станет не в состоянии работать, сможет снять небольшую комнатку на окраине, и там доживёт свой век.
Или она может вернуться к Дилтаду и поселиться у него в эйноте, жить там, в глуши, слушая долгими зимними вечерами, как ветер завывает над полями и в развалинах древней башни, пока он зимует в городе, как его обязывает положение и род занятий. А потом приедет его сын и скажет, что теперь глава рода – он, и подаренный Дилтадом ей, Лиле, домик в деревне на самом деле принадлежит ему. И она в свои шестьдесят окажется на улице. Если доживёт... Там в деревне даже гватре паршивого нет!
А ещё она может выйти замуж за какого-нибудь неразборчивого торговца средних лет, который сквозь пальцы посмотрит на её прошлое. Он посадит её в лавке, и она будет стирать, убирать, мыть и снова стирать, и слушать, как за стеной орут соседи, и не поднимать глаз слишком дерзко, потому что за такое мужья тут бьют жён. Если не умрёт в первых же родах, конечно.
Два зимних яблока на столе под окном, пыльная занавеска и тарахтящий "уазик" дядь Володи. Чавкающая жидкая грязь, облепляющая резиновые сапоги, которые выцвели на полке от солнца, и правый теперь бледнее левого – не перепутать. Хриплые крики петуха и скрипучая дверь барака с облупленной краской. Жидкий суп на куриных костях с дешёвой лапшой и дырявые шерстяные рейтузы. Дымящая печка с косой дверцей.
– Мой дом должен быть не восточнее улицы Мевендескерте, – сказала она. – Я хочу остаться в Ордалле. И ты позаботишься о судьбе Миррим. Если окажется, что тот ублюдок... Ты должен пообещать, что ей не придётся нести корзину на площадь.
Он кивнул.
– Я найду дом и подготовлю документы. Ты получишь их, как только я получу свои виноградники. Ступай. Мне нужно подумать, как пропихнуть тебя в театр без проволочек, и написать несколько писем.
Лиля спустилась на кухню и сидела там, помешивая ачте, пока Рисвелда не позвала её помогать девушкам с бельём. После белья была уборка в холле, а после этого – чистка ковра в детской. Няня малышек поинтересовалась, как там Миррим, и Лиля вернулась вниз, с каждым шагом по лестнице погружаясь в глубже в серую неотвратимость принятого ей решения.
38. Не могу больше терпеть
– Там к тебе приехали! – крикнул Касилл из дверей женской половины. – Сказали, из лавки! Слышь, Грит!
Лиля выглянула из комнаты, но Касилл уже умчался куда-то. Ей иногда становилось немного жаль камьеров. С утра до ночи успевать по делам кира, быть ушами и второй парой рук для тех дел, которыми кирио руки не марают... С другой стороны, им неплохо платят, а ещё Касилл как-то говорил, что иногда, очень редко, кирио из высоких родов сами ходят на своих кораблях, и тогда их камьер остаётся на берегу и живёт прекрасной сытой жизнью, отсыпается и отъедается за те месяцы, когда кир гонял его в хвост и в гриву.
– Ты забыла свои покупки в лавке, – сказал мальчишка, который ждал её у ворот. – Если хочешь забрать, то поспеши. Лавочка скоро закрывается.
Джерилл! Кровь бросилась к лицу. Наверное, выговорил себе выходной у кира и выбрался.
– Лавочка на Веапренталме? – спросила она, и мальчишка кивнул.
Она кинулась в дом, к Рисвелде.
– Я еду в город. Забыла покупки в лавке. Тебе захватить что-то?
Рисвелда недоуменно улыбнулась, глядя на неё.
– Нет. Иди. Ты что такая весёлая?
– Ничего... Ничего!
Она бежала по тропинке между деревьями олли, сжимая плащ на груди. Мелкие камешки вылетали из-под ног, и наконец она выскочила на дорогу у одного из гостевых домов в начале берега кирио. По дороге не спеша двигался экипаж.
– Ты свободен? – крикнула она извозчику.
– Залезай, – кивнул он, подъезжая. – Куда?
– Веапренталме! Чуть побыстрее, пожалуйста!
Она ёрзала на сиденье, в нетерпении выглядывая в окошко. Медленно... Медленно! Что если он уйдёт?
Улицы убегали назад, и ровная брусчатка сменилась булыжниками. С каждым поворотом колеса, с каждым ударом сердца мир сужался чуть-чуть, и, вылетая из экипажа у дома с аркой, взбегая по лесенке, распахивая дверь, она уже не видела ничего, кроме его смеющегося лица, его весёлой улыбки.
– Я скучала, – пробормотала она между поцелуями, стягивая с него рубашку. – Как я скучала! Чёртова шнуровка...
Платье скользнуло с плеча. Джерилл на миг остановился, поднял руки и распустил её пучок, стянул резинку с волос и удивлённо посмотрел на неё, потом бросил вниз, к платью. Он запустил пальцы в Лилины волосы и закрыл глаза, целуя её в висок, в ухо, в шею, спускаясь всё ниже, скользя пальцами по коже, целуя и неожиданно прикусывая, и снова целуя.