Чтение онлайн

— Идемте в дом, господин. Не стоит говорить о таких вещах под открытым небом.

Произнесенная фраза была обыденной, но интонация заставила Михаила насторожиться. В голосе старика звучало не просто приглашение, но предупреждение. “Под открытым небом” — под наблюдением? Чьим? Он бросил короткий взгляд на окружающие скалы, но не заметил ничего необычного.

В доме старейшины пахло сушеными травами, дымом очага и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным. Запах не концентрировался в одном месте, а словно просачивался сквозь стены, пол, потолок. Скверна. Не явная, не агрессивная, но присутствующая — как плесень, проникающая в дерево.

Хронометр на груди нагрелся сильнее, и Михаил ощутил легкое давление на виски — верный признак временных искажений. Здесь время текло неравномерно, с едва заметными завихрениями и пульсациями, словно река с подводными течениями.

Старик представился как Тан Ло, старейшина деревни четвертый год после смерти предыдущего. Его жена, женщина с каменным лицом и потухшим взглядом, бесшумно поставила на стол две чашки с травяным отваром и тут же исчезла в задней комнате, не проронив ни слова.

— Так что привело мастера столь высокого уровня в нашу скромную деревню? — Тан Ло сел напротив, и теперь его глаза казались более живыми, хотя страх в них не исчез.

Михаил сделал глоток отвара — вкус горьковатый, но чистый, без примесей ядов или одурманивающих трав. Его обостренные чувства легко выявляли такие вещи.

— Я изучаю записи Юань Ли, великого исследователя скверны, — начал он, внимательно наблюдая за реакцией собеседника. — Согласно его наблюдениям, в этих горах во время прошлого вторжения скверны пятьсот лет назад встречались люди, невосприимчивые к ее воздействию.

Тан Ло застыл с чашкой у губ. Имя Юань Ли, казалось, ничего ему не говорило, но слова о невосприимчивости вызвали реакцию — почти неуловимое движение глаз в сторону задней комнаты, куда ушла женщина.

— Господин ищет то, что давно стало лишь сказкой для детей, — произнес старик после паузы. — Пятьсот лет — долгий срок. Что было правдой тогда, могло измениться.

— Кровь не меняется так легко, — возразил Михаил. — Если предрасположенность существовала, она должна сохраняться в потомках.

Старик отставил чашку и провел ладонью по лицу — жест, выдающий крайнюю степень усталости или отчаяния. Затем, словно приняв решение, тяжело вздохнул:

— Вы опоздали, господин. Или, возможно, пришли слишком рано.

Что-то в его тоне заставило Михаила напрячься.

— Объяснитесь.

Тан Ло сгорбился, обхватив руками посох, словно это была его последняя опора в рушащемся мире.

— Последние два месяца нас преследуют… сны, — начал он, и голос его снизился до шепота. — Не обычные сновидения, а одинаковые у всех картины. Старая гора, — он кивнул в сторону северного хребта, — говорит с нами. Требует подношений.

Михаил подался вперед. Коллективные сны или видения всегда были признаком воздействия скверны на разум. Она проникала не в тело, но в сознание, искажая восприятие реальности.

— Какие подношения? — спросил он, уже предчувствуя ответ.

— Сначала мелочи, — глаза старика затуманились, словно он вновь переживал те события. — Еда у порога пещеры — рис, фрукты. Затем жертвенные животные — козы, которых мы с трудом выращиваем на этих скудных пастбищах. Но две недели назад… — он сглотнул, и кадык дернулся на иссохшей шее, — пришло новое требование.

Холодок пробежал по спине Михаила. Он уже знал, что услышит дальше. Пять лет странствий показали ему десятки вариаций одного и того же сценария.

— Чистый сосуд, — прошептал Тан Ло так тихо, что слова едва можно было разобрать. — Тот, кто не подвержен болезням. Дитя, которое никогда не болело, даже когда другие умирали от лихорадки три года назад.

Михаил почувствовал, как внутри поднимается гнев — не яростный и слепой, но холодный, сосредоточенный.

— Вы отдали ребенка? — в его голосе прорезались стальные нотки.

Старик съежился, словно ожидая удара.

— Что мы могли сделать? — в словах звучало отчаяние. — Голоса становились громче, видения — страшнее. Они мешали спать, есть, думать. Некоторые сошли с ума, бились головой о стены, пока не умерли. Один за другим люди начали исчезать по ночам. Мы нашли их в пещере… — голос старика дрогнул, — или то, что от них осталось.

“Классическая тактика скверны”, — подумал Михаил. Сначала измотать психику, подорвать волю, затем увеличивать давление, пока сопротивление не рухнет. Общество, доведенное до отчаяния, готово на любой поступок, лишь бы прекратить страдания — даже на жертвоприношение ребенка.

— Когда это случилось? — спросил он резко, уже понимая, что времени может быть совсем мало.

— Вчера вечером, — старик опустил глаза. — Культисты увели его к старым шахтам. Сегодня должно быть главное подношение… при свете полной луны.

Михаил встал, одним плавным движением сбросив дорожный плащ. Теперь его одежда с защитными символами Школы Текущей Воды была полностью видна, и Тан Ло невольно склонил голову.

— Покажите мне путь к этим шахтам, — приказал Михаил.

Слова прозвучали не просьбой, но требованием — слишком часто за эти годы он сталкивался с подобными ситуациями, слишком хорошо знал цену промедления.

— Господин погибнет, — тихо произнес Тан Ло. — Там не меньше двадцати человек, и все они… изменились. Их глаза стали как бездонные колодцы, а движения… неправильные, дерганные, словно ими управляет что-то.

Михаил снял с пояса специальный мешочек и начал извлекать из него кристаллы особой огранки — его собственное изобретение, фокусные точки для временных манипуляций. Каждый нес в себе часть его силы, способную проявиться при активации.

— Я видел и худшее, — ответил он, проверяя кристаллы. — Путь. Сейчас же.

Старик долго смотрел на него — не со страхом, но с каким-то странным выражением на лице. Словно надежда и обреченность боролись в нем.

— Есть кое-что, что вам следует знать, — наконец произнес он. — Ребенок особенный. Он… иногда видит вещи, которые еще не случились. Иногда знает ответы на вопросы, которых никто не задавал. Возможно, именно поэтому они выбрали его.

Михаил замер. Предвидение, даже рудиментарное, было редким даром даже среди сильнейших мастеров школ. У простого крестьянского мальчика — почти невероятно.