ЖАНРЫ

Лирика вагантов в переводах Льва Гинзбурга
Шрифт:

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ПЕСНЯ ШКОЛЯРОВ СВОЕМУ УЧИТЕЛЮ [49]

Муж, в науках преуспевший, безраздельно овладевший высшей мудростью веков, силой знания волшебный, восприми сей гимн хвалебный от своих учеников! Средь жрецов науки славных нет тебе на свете равных, наш возлюбленный декан! Ты могуч и благороден, сердцем чист, душой свободен, гордой мыслью — великан! Всех искусней в красноречье, обрати свою к нам речь и наш рассудок просвети! Помоги благим советом цели нам достичь на этом нами избранном пути. Снова близится полночный час, как девой непорочной был господень сын рожден, смерть и муку победивший, в злобном мире утвердивший милосердия закон. Так пускай горит над всеми свет, зажженный в Вифлееме, под один скликая кров из мирского океана многомудрого декана и беспутных школяров!

49

Рождественская песня школяров своему учителю. — Отрывок из студенческого гимна (XIII в.).

РАЗГОВОР С ПЛАЩОМ [50]

«Холод на улице лют. Плащ мой! Какой же ты плут! С каждой зимой ты стареешь и совершенно не греешь. Ах ты, проклятый балбес! Ты, как собака, облез. Я — твой несчастный хозяин нынче ознобом измаян». Плащ говорит мне в ответ: «Много мне стукнуло лет. Выгляжу я плоховато старость во всем виновата. Прежнюю дружбу ценя, надо заштопать меня, а с полученьем подкладки снова я буду в порядке. Чтоб мою боль утолить, надо меня утеплить. Будь с меховым я подбоем, было б тепло нам обоим». Я отвечаю плащу: «Где же я денег сыщу? Бедность — большая помеха в приобретении меха. Как мне с тобой поступить, коль не могу я купить даже простую подкладку?.. Дай-ка поставлю заплатку!»

50

Разговор с плащом. — Стихотворение примаса Гуго Орлеанского.

ПРОКЛЯТИЕ [51]

Шляпу стибрил у меня жулик и притвора. Всеблагие небеса, покарайте вора! Пусть мерзавца загрызет псов бродячих свора! Пусть злодей не избежит божья приговора! Да познает негодяй вкус кнута и плетки, чтобы грудь и спину жгло пламенем чесотки! Пусть он мается в жару, чахнет от чахотки. Да изжарит подлеца черт на сковородке! Пусть он бродит по земле смертника понурей, пусть расплата на него грянет снежной бурей! Пусть в ушах его гремит жуткий хохот фурий. Пусть его не защитит даже сам Меркурий! Пусть спалит господень гнев дом его пожаром, пусть его сразит судьба молнии ударом! Стань отныне для него каждый сон кошмаром, чтобы знал, что воровство не проходит даром! Сделай, господи, чтоб он полным истуканом на экзамене предстал пред самим деканом. Положи, господь, предел кражам окаянным и, пожалуйста, не верь клятвам покаянным!

51

Проклятие. — Из «Carmina Burana».

КОЛЕСО ФОРТУНЫ [52]

Слезы катятся из глаз, арфы плачут струны. Посвящаю сей рассказ колесу Фортуны. Испытал я на себе суть его вращенья, преисполнившись к судьбе чувством отвращенья. Мнил я: вверх меня несет! Ах, как я ошибся, ибо, сверзшийся с высот, вдребезги расшибся и, взлетев под небеса, до вершин почета, с поворотом колеса плюхнулся в болото. Вот уже другого ввысь колесо возносит… Эй, приятель! Берегись! Не спасешься! Сбросит! С нами жизнь — увы и ах! поступает грубо. И повержена во прах гордая Гекуба [53] .

52

Колесо Фортуны. — В «Carmina Burana» стихотворение снабжено иллюстрацией, принадлежавшей, очевидно, автору текста. «Колесо Фортуны» — пролог к кантате Орфа.

53

Гордая Гекуба. — Гекуба — жена троянского царя Приама. После поражения Трои попала в руки греков. По Еврипиду (трагедия «Гекуба»), она пережила принесение в жертву греками ее дочери Поликсены и гибель своего сына Полидора, который был убит фракийским царем Полиместром. По Овидию, Гекубу, превращенную в суку, забросали камнями фракийцы.

ВЗБЕСИВШИЙСЯ МИР [54]

Блуд и пьянство в христианство золотой привнес телец. Мир разврата без возврата в Тартар рухнет наконец. Наши души ночи глуше, наши хищные сердца осквернили, очернили всемогущего отца. Блудодейство, лиходейство, воровство, разбой и мор!.. Мир греховный! Суд верховный грозный вынес приговор. Тлена тленней лист осенний. Навзничь падают дубы. Не спасете бренной плоти от карающей судьбы. Все услады без пощады смерть сметет в урочный час. Так покайтесь! Попытайтесь, чтоб господь хоть душу спас! Надо всеми в наше время меч возмездья занесен. Безутешен тот, кто грешен, тот, кто праведен, — спасен! Скажем людям: «О, пробудим совесть спящую свою! Коль пробудим, так пребудем не в геенне, а в раю!»

54

Взбесившийся мир. — Из «Carmina Burana».

СТАРЕЮЩИЙ ВАГАНТ [55]

Был я молод, был я знатен, был я девушкам приятен, был силен, что твой Ахилл, а теперь я стар и хил. Был богатым, стал я нищим, стал весь мир моим жилищем, горбясь, по миру брожу, весь от холода дрожу. Хворь в дугу меня согнула, смерть мне в очи заглянула. Плащ изодран. Голод лют. Ни черта не подают. Люди волки, люди звери… Я, возросший на Гомере, я, былой избранник муз, волочу проклятья груз. Зренье чахнет, дух мой слабнет, тело немощное зябнет, еле теплится душа, а в кармане — ни шиша! До чего ж мне, братцы, худо! Скоро я уйду отсюда и покину здешний мир, что столь злобен, глуп и сир.

55

Стареющий вагант. — Стихотворение примаса Гуго Орлеанского.

СНЕЖНОЕ ДИТЯ [56]

Я расскажу вам, не шутя, рассказ про снежное дитя… Жила-была на свете баба жена доверчивого шваба. Был этот шваб купцом, видать. Ему случалось покидать пределы города Констанца. Уедет — в доме смех да танцы. Муж далеко. Зато жена толпой гуляк окружена, ватагой странствующих мимов, шутов, вагантов, пилигримов. Ну, словом, благородный дом был превращен в сплошной Содом. Не удивительно, что вскоре, покуда муж болтался в море, раздулось брюхо у жены (тут объясненья не нужны), и, как велит закон природы, в урочный час случились роды, явился сын на белый свет… Затем прошло еще пять лет… Но вот, закончивши торговлю, под обесчещенную кровлю из дальних странствий прибыл муж. Глядит: ребенок! Что за чушь?! «Откуда взялся сей мальчишка?!» Дрожит жена: «Теперь мне крышка». Но тут же, хитрости полна, Затараторила она: «Ах, обо мне не думай худо! Случилось истинное чудо, какого не было вовек: сей мальчик — снежный человек! Гуляла в Альпах я однажды, и вдруг занемогла от жажды, взяла кусочек снега в рот, и вскоре стал расти живот. О, страх, о, ужас! Из-за льдышки я стала матерью мальчишки. Считай, что снег его зачал…» Супруг послушал, помолчал, а через два иль три годочка с собой взял в плаванье сыночка и, встретив первого купца, за талер продал сорванца. Потом вернулся он к супруге: «Мы были с мальчиком на юге, а там ужасный солнцепек. Вдруг вижу: парень-то потек и тут же превратился в лужу, чтоб ты… не изменяла мужу!» Сию историю должна запомнить всякая жена. Им, бабам, хитрости хватает, но снег всегда на солнце тает!

56

Снежное дитя. — Из «Кембриджской рукописи» (XI в.). Стихотворение представляет собой один из первых в европейской литературе поэтических шванков. В XIII веке анекдот про «снежное дитя» был обработан странствующим поэтом Штрикером, автором известной «плутовской» книги о попе Амисе, предшественнике Тиля Эйленшпигеля.

ПЕСНЯ ПРО ЛГУНА [57]

Эй, слушай, старый, слушай, малый, рассказ про случай небывалый, что сделал зятем короля неисправимого враля. Воззвал король однажды с трона: «Любой, кто, не страшась закона, всех лучше врет у нас в краю, получит в жены дочь мою!» Одушевленный сим указом, шваб, даже не моргнувши глазом, пред королем заговорил: «Вчера я зайца подстрелил, его разделал на жаркое. И вдруг — о, диво! Что такое?! Гляжу и сам не верю: он по горло медом начинен. А вслед за тем из брюха зайца златые выкатились яйца, кольцо с брильянтами, алмаз и высочайший твой указ, где я наследником объявлен…» «Наглец! Ты был бы обезглавлен, — король в восторге заорал, — когда бы чуть поменьше врал! Но прекратим допрос дальнейший. Отныне ты мне друг первейший. Ты — главный лжец у нас в краю! Бери-ка в жены дочь мою!»

57

Песня про лгуна. — Из «Кембриджской рукописи». Так же, как и «Снежное дитя», относится к зачаткам «плутовской литературы».

БОГАТЫЙ И НИЩИЙ [58]

Нищий стучится в окошко: «Дайте мне хлебца немножко!» Но разжиревший богач зол и свиреп, как палач. «Прочь убирайся отсюда!..» Вдруг совершается чудо: Слышится ангельский хор. Суд беспощаден и скор. Нищий, моливший о хлебе, вмиг поселяется в небе. Дьяволы, грозно рыча, в ад волокут богача. Брюхо набил себе нищий лакомой райскою пищей у богача неспроста слюнки текут изо рта. Нищий винцо попивает, бедный богач изнывает: «Хоть бы водицы глоток!..» …Льют на него кипяток.

58

Богатый и нищий. — Обработка примасом Гуго Орлеанским евангельской притчи о бедняке Лазаре, лежавшем у ворот бессердечного богача. Пребывание Лазаря и его обидчика в загробном мире стало предметом множества назиданий и проповедей.

ПРОСЬБА ПО ВОЗВРАЩЕНИИ ИЗ САЛЕРНО [59]

Здравствуйте! Слово привета вам от бродяги-поэта. Все вы слыхали, наверно, про знаменитый Салерно. С давних времен и поныне учатся там медицине у величайших ученых, чтоб исцелять обреченных… «Как бы мне, господи боже, медиком сделаться тоже?» И приступил я к ученью, новому рад увлеченью… Но оказалось: наука горше, чем смертная мука, и захандрил я безмерно в том знаменитом Салерно. Смыться решил я оттуда, но одолела простуда так, что четыре недели я провалялся в постели и, поглощая микстуру, славил свою профессуру. «Бедный вы наш сочинитель, молвил мне главный целитель, я говорю вам без шуток: жить вам не более суток!» Я до того огорчился, что через день излечился, взял свой мешок и — айда! тотчас же прибыл сюда. Гляньте, друзья, на поэта: стал я подобьем скелета, плащ мой изношен до дыр, не в чем явиться в трактир, ибо в проклятом Салерно есть небольшая таверна, где промотал я до нитки всю свою кладь и пожитки, С голоду я изнываю, к щедрости вашей взываю, о подаянье моля господа и короля. Слышишь, король всемогущий? Я — твой поэт неимущий славлю владыку владык, ибо ты мудр и велик. Призван самою Минервой, ты, средь правителей — первый, множеством дивных щедрот свой осчастливил народ. Всем оказавший подмогу, выдели мне хоть немного! Не оскудеет рука та, что спасет бедняка! Бог да продлит твои годы! Я ж сочиню тебе оды, гимны сложу в твою честь: очень уж хочется есть.

59

Просьба по возвращении из Салерно. — Стихотворение принадлежит перу Архипиита Кёльнского (1130–1165) (см. примечание к «Исповеди Архипиита Кёльнского»).

ИСПОВЕДЬ АРХИПИИТА КЕЛЬНСКОГО [60]

С чувством жгучего стыда я, чей грех безмерен, покаяние свое огласить намерен. Был я молод, был я глуп, был я легковерен, в наслаждениях мирских часто неумерен. Человеку нужен дом, словно камень, прочный, а меня судьба несла, что ручей проточный, влек меня бродяжий дух, вольный дух порочный, гнал, как гонит ураган листик одиночный. Как без кормчего ладья в море ошалелом, я мотался день-деньской по земным пределам. Что б сидеть мне взаперти? Что б заняться делом? Нет! К трактирщикам бегу или к виноделам. Я унылую тоску ненавидел сроду, но зато предпочитал радость и свободу и Венере был готов жизнь отдать в угоду, потому что для меня девки — слаще меду! Не хотел я с юных дней маяться в заботе для спасения души, позабыв о плоти. Закружившись во хмелю, как в водовороте, я вещал, что в небесах благ не обретете! О, как злились на меня жирные прелаты, те, что постникам сулят райские палаты. Только в чем, скажите, в чем люди виноваты, если пламенем любви их сердца объяты?! Разве можно в кандалы заковать природу? Разве можно превратить юношу в колоду? Разве кутаются в плащ в теплую погоду? Разве может пить школяр не вино, а воду?! Ах, когда б я в Кёльне был не архипиитом, а Тезеевым сынком скромным Ипполитом [61] , все равно бы я примкнул к здешним волокитам, отличаясь от других волчьим аппетитом. За картежною игрой провожу я ночки и встаю из-за стола, скажем, без сорочки. Все продуто до гроша! Пусто в кошелечке. Но в душе моей звенят золотые строчки. Эти песни мне всего на земле дороже: то бросает в жар от них, то — озноб по коже. Пусть в харчевне я помру, но на смертном ложе над поэтом-школяром смилуйся, о боже! Существуют на земле всякие поэты: те залезли, что кроты, в норы-кабинеты. Как убийственно скучны их стихи-обеты, их молитвы, что огнем чувства не согреты. Этим книжникам претят ярость поединка, гомон уличной толпы, гул и гогот рынка; жизнь для этих мудрецов узкая тропинка, и таится в их стихах пресная начинка. Не содержат их стихи драгоценной соли: нет в них света и тепла, радости и боли… Сидя в кресле, на заду натирать мозоли?! О, избавь меня, господь, от подобной роли! Для меня стихи — вино! Пью единым духом! Я бездарен, как чурбан, если в глотке сухо. Не могу я сочинять на пустое брюхо. Но Овидием себе я кажусь под мухой. Эх, друзья мои, друзья! Ведь под этим небом жив на свете человек не единым хлебом. Значит, выпьем, вопреки лицемерным требам, в дружбе с песней и вином, с Бахусом и Фебом… Надо исповедь сию завершать, пожалуй. Милосердие свое мне, господь, пожалуй. Всемогущий, не отринь просьбы запоздалой! Снисходительность яви, добротой побалуй. Отпусти грехи, отец, блудному сыночку. Не спеши его казнить дай ему отсрочку. Но прерви его стихов длинную цепочку, ведь иначе он никак не поставит точку.

60

Исповедь Архипиита Кёльнского. — В основу перевода положен немецкий текст из «Carmina Burana» Людвига Лайстнера.

Стихотворение является принципиально важным для понимания мировоззрения вагантов и их поэтических установок. В то же время в нем содержится и ряд автобиографических сведений.

До нас дошли десять стихотворений Архипиита, написанных между 1159 и 1165 годами. Настоящее имя его неизвестно, так же как и его национальная принадлежность, хотя, по всей видимости, он был немцем.

Все стихотворения Архипиита обращены к Рейнальду фон Дассель, канцлеру императора Фридриха Барбароссы и архиепископу Кёльнскому. В стихотворении «Просьба по возвращении из Салерно» (см. стр. 121) Архипиит взывает к помощи короля также через канцлера.

Творения Архипиита, пишет проф. Б. И. Пуришев, «носили преимущественно личный характер. И в этом уже проявилась характерная тенденция новой лирики. Поэт не перестает говорить о своих злоключениях, нуждах, трудах, склонностях. Мы узнаем, что он происходил из рыцарской семьи, однако военному ремеслу предпочел занятия науками и поэзией. Вергилий стал его наставником».

«Исповедь», по всей вероятности, написана в 1163 году.

Высокую оценку этому произведению дал Якоб Гримм, отмечавший ни с чем не сравнимую «свободу и благозвучие языка, беспредельную мощь рифмы».

61

Ах, когда б я в Кёльне бил не архипиитом, а Тезеевым сынком — скромным Ипполитом… — Ипполит — сын афинского царя Тезея. Вторая жена Тезея Федра, — любовь которой Ипполит отверг, оклеветала его перед отцом, что послужило причиной его гибели.

Поделиться с друзьями: