Чтение онлайн

— Там кровь льётся, люди погибают, да?! А они тут целуются… да?!.. Русские! — Никаких приличий, никакой совести!!!

— На улице только бляди целуются… — с лёгким акцентом спокойно добавил осуждающий женский голос.

Лису и её мужа силой растащили в разные стороны.

Бить молодую женщину не стали — её только крепко держали за руки. А в толпе, той, что утянула за собой высокого светловолосого офицера, завязалась драка.

Лису словно кипятком ошпарило: «Это же её он пришёл выручать! И теперь за это его бьют… И всё — из-за неё! Это она, не сдержавшись при виде родного человека, поддалась накопившимся страхам и бросилась навстречу. Чтобы спас, укрыл, защитил от этого страшного, необъяснимого в своей внезапности горя, вонзившего в город свой безумный стальной коготь… А потом — её вина — целовались… Но ведь целовались-то от счастья! От радости, что нашлись, что не потерялись в этом хаосе. Что снова вместе, и оттого что ей уже больше не страшно…»

Только что блеснувший лучик надежды на возвращение хоть какого-то кусочка прежней счастливой жизни оборачивался прямо на её глазах ещё большей трагедией. Лиса и без того потеряла за прошедший год очень многое и просто не могла допустить новой потери. Лиса пронзительно завизжала и с такой силой рванулась из вцепившихся в неё рук, что на ней затрещала одежда. Удерживать рассвирепевшую женщину никто не решился, а она, отчаянно толкаясь, ворвалась в толпу, где разбирались с её мужем, добралась до руководившего ходом избиения парня, схватила за грудки и как безумная стала трясти его и орать прямо в лицо:

— Это мой муж, понял ты? Мой муж!!! Отпусти его сейчас же!!! Отпусти, гадина такая! Убью! Убью!!!.. — и в отчаянии стала колотить того, куда придётся.

Опешивший вожак не оборонялся. Он лишь вяло уклонялся от её тумаков, да время от времени утирал капли слюны, попадавшие на лицо с её вульгарно, по местным понятиям, накрашенных в губок. Подельники парня, оторопев, стояли как вкопанные, не вмешиваясь.

Оставленный ими муж высвободился из все ещё удерживавших его рук, подошел к Лисе и, прервав её столь эмоциональный монолог, ухватил, словно нашкодившего котёнка, за воротник пальто и рывком вышвырнул из толпы.

— Не троньте её! Со мной разбирайтесь! — он стоял, внешне спокойный и невозмутимый, лишь бегающие желваки, да крепко стиснутые кулаки выдавали его волнение.

Предводитель сплюнул себе под ноги, машинально растёр плевок, пожал плечами и, разведя руками, улыбнулся. Выглядела его улыбка немного смущенно, словно он и в самом деле удивлялся своей недавней агрессивности.

— Пойми, брат, я против тебя ничего не имею. Но там — люди гибнут, а вы целуетесь… Некрасиво… — он помолчал, словно ожидая ответа, и уже совершенно миролюбиво продолжил: — Забирай свою жену, дома с ней разбирайся. Зачем она, как зверь, на людей бросается? Бешеный, да?

Офицер хмыкнул, кивнул каким-то своим явно не подлежащим озвучению мыслям и, оглянувшись, шагнул к ожидавшей его Лисе. Та уже немного остыла и была не такой разъярённой и воинственной. Теперь она выглядела скорее виновато…

— Что, Лискина, легко в этот раз мы с тобой отделались? Видишь, домой нас отпустили, тебя перевоспитывать… Ну, что, пойдём? — и он, улыбнувшись разбитыми губами, подошел к ней и взял, словно маленькую, за ладошку.

Уже уходя, обернулся к вожаку:

— Спасибо, что не убили…

Тот в ответ скривился, словно от зубной боли.

Упустившая добычу, но всё ещё возбужденная видом крови и собственным всесилием толпа их не преследовала. Лишь самые молодые, не удержавшись, мерзко заулюлюкали, завизжали и засвистели им вослед. Этот свист длился и длился, но постепенно он выдохся, и его тональность стала напоминать уже знакомый Лисе писк. И он, этот писк, в конце концов, её разбудил…

Лиса пробудилась, словно вынырнула из проруби. Затянувшийся жуткий сон отступил, оставив после себя ощущение давящей пустоты, и, поначалу, она не поняла истинной причины своего пробуждения.

Виски разрывало.

«Господи,…почему я увидела это именно сегодня?.. Лучше бы совсем не ложилась… Неужели теперь всю жизнь буду об этом помнить?.. Одно хорошо, хоть Сашеньку увидела. Где он, родненький? Как он? Господи, ведь уже целый год ничего о нем не знаю…»

И тут Лиса снова услышала назойливый, выматывающий нервы писк…

Она уже не спала, да и спать больше не хотелось — на улице действительно кто-то пищал. Кто-то маленький и беззащитный, замерзая в стылом умирающем городе, молил о помощи.

Лиса накинула пальто прямо на отсыревшую ночную рубашку и бросив быстрый взгляд на безмятежно спящего сына, и машинально отметила, что спит он сегодня как-то слишком долго. Отметила, но задумываться об этом не стала — не переобуваясь, в тапочках на босу ногу, она рванулась из дома на улицу, в ночь. Туда, где нужны были её помощь и её тепло.

В парадной было темно. Никто из соседей уже давно не заботился об исправности освещения на площадках у своих квартир. Наглухо запертые наспех обитые железом двери казались тревожно замершими и чего-то настороженно ожидающими. Смутные времена — это всегда наглухо запертые двери и тревожные ожидания.

Летевшая вниз через две ступеньки Лиса непроизвольно притормозила на площадке третьего этажа и, прикусив губу, взглянула на среднюю дверь. Там еще этой осенью жила добрая приветливая женщина — тётя Тая.

До этой зимы Тётя Тая не дожила.

— Устала. Не могу больше… — сказала она кому-то на прощание.

Лиса невольно вздохнула — тете Тае повезло. Она умерла, так и не узнав, что дальше стало ещё хуже… С недавних пор мимо этой квартиры Лиса стала проходить исключительно на цыпочках. Её пугали вовсе не провалы, зиявшие, словно последствия дурной болезни на месте выбитых грабителями замков. Лисе почему-то казалось, что именно за этой дверью поселилась караулящая свои очередные жертвы Беда.

Выскочив из подъезда, она не сразу поняла, откуда раздается тревожащий её писк. Уличный холод сразу же схватил её своими стылыми ладонями за обнаженные икры, стальной удавкой стянул быстро остывшую кожу и, оставляя за собой мерзкие мелкие пупырышками, двинулся выше, под пальто.

Лиса остановилась и, нетерпеливо перебирая замерзающими ногами, прислушалась.

Писк раздавался из открытого павильончика, который, несколько лет назад, ещё в мирное время вскладчину построили соседи. В советские времена в Восточных республиках во многих городах частенько сообща, всем двором, строили такие павильончики. Потом в них празднуют свадьбы, справляли юбилеи и поминки, просто проводили время. В летнее время в родном дворике Лисы мужчины ставили там самовар и, попивая ароматный чай, до полуночи резались в домино. Они, энергично жестикулировали, спорили, легко ссорились по пустякам, а затем так же легко мирились; они, нарочито хмуря брови, делано сердитым окриком отгоняли любопытную малышню, но затем сами же подзывали назойливых недорослей и одаривали их мятными конфетами или нещадно пачкающим сахарной пудрой одежду и руки рахат-лукумом.

Такие павильончики, расположенные в самой сердцевине двора, были своего рода символом мирной жизни. Символом благополучия…

Павильончик, перед которым сейчас стояла Лиса, зиял слепыми проёмами. На месте его разбитых окон, словно акульи зубы, торчали острые осколки стекла.

Жуткое зрелище.

Поборов вдруг нахлынувшие на неё неясные страхи, Лиса шагнула в темноту и осторожно пошла на непрекращающийся писк. Вскоре её глаза привыкли к темноте, и, в углу зала, на какой-то грязной тряпке, она увидела крошечный темный комочек. Подойдя ближе, Лиса осторожно присела возле своей нежданной находки.