Чтение онлайн

— Так нельзя, Петер! Речь идет о человеке!

— О каком человеке? — замигал красный от гнева священник. — О человеке, который разоряет почтенные крестьянские усадьбы, пускает с молотка землю, ниспровергает все святое и губит людей?

— Неправда! — ответил Алеш резко. — Ни одной усадьбы она до сих пор не разорила и никого не убила. Наоборот, я знаю, еще ребенком она спасала людей и спасла многих, в том числе и меня, да и тебя, Петер, тоже.

В гневе Алеш отвернулся от священника и пошел за своим рюкзаком, который еще утром принес с чердака и положил у окна, собираясь сегодня же идти дальше. Он закинул рюкзак за спину. Петер Заврх был смущен и в то же время зол на активиста, посмевшего сказать ему такое прямо в лицо. Но его отвлекла сестра, она вошла в комнату с узелком в руках.

— Вот тебе на дорогу. И чтобы ты привел его домой, иначе он еще пуще нас осрамит. — Она вытерла передником слезы, вызванные семейным несчастьем и позором. — А потаскуху, если увидишь, прокляни.

Яка и Алеш вздрогнули и готовы были наброситься на «церковную кафедру и исповедальню», но им помешал священник.

— Будут меня спрашивать, скажи, что не знаешь, когда я вернусь. Папа римский или епископ ко мне сейчас все равно не приедут. Добрина и старую Яковчиху я могу причастить и по пути, на случай, если они не доживут до моего возвращения. Конечно, ежели они вообще не откажутся от причастия. Хоронить их будут в долине, это уж я знаю. Так или иначе, — пожал он плечами и тряхнул головой, — до бога отовсюду одинаково далеко. — Поясняя свою мысль, он добавил: — Пока живы, они еще остаются в горах, а умрут — хотят лежать в долине. — Он мысленно перебрал всех своих прихожан. — Пусть высокочтимый бог присмотрит за ними, чтобы с кем из них не случилось чего плохого. — И уже за порогом дома обратился к своим спутникам: — Зайдем в церковь, мне нужно взять с собой святые дары.

Он подал было свою палку и стянутую веревкой кожаную сумку художнику, но все это подхватил Алеш, стоявший к нему ближе. Священник словно только теперь его разглядел и сказал серьезно:

— Ты бы лучше тут остался. Ну, зачем тебе идти с нами? Его я еще понимаю, — кивнул он в сторону Яки. — Он как-никак к Яковчихе сватался.

Художник за его спиной расхохотался, так что священник взглянул на него в недоумении. Указывая на Алеша, Яка вытирал глаза, на которых выступили слезы то ли от душевной боли, то ли от бесшабашного смеха.

— Он тоже, он тоже, дорогой Петер! Ты не сердись — но один из нас непременно отобьет ее у Виктора. Вот уж тогда будет веселая свадьба! — Яка громко смеялся, а священник стоял оторопев, не в силах прийти в себя от изумления.

А над ними плыл колокольный звон — звонили все три колокола, — монотонные, слегка приплясывающие звуки вразнобой врывались в сверкающее утро, в шум горных рек огромной котловины, и уносились куда-то вдаль. Когда уже совсем собрались в дорогу, с колокольни спустился церковный сторож и направился к ним; он снял шляпу и помялся, не зная, с чего начать, чтобы не рассердить священника. Ему казалось необходимым немножко посмеяться над тем, что он сейчас делал. Он не заметил, что священник заходил в церковь за святыми дарами, и был убежден, что шутка его понравится:

— Ну вот,

ПОЛЯНЧЕВА ХОРОНИТ СВОЕГО МУЖА,

несчастная, что она теперь будет делать? Если сразу не найдет другого такого же инвалида!..

Священник промолчал, а звонарь вытащил из жилетного кармана старинные никелированные часы, круглые, наподобие яблока или репы, подержал их, будто оценивая, перед собой на ладони, пошевелил губами, словно собираясь причмокнуть, и сказал:

— На моих половина восьмого. Не по радио.

Он снова взглянул на священника, но вместо него колюче ответил Алеш:

— Такие часы, сделанные в прошлом столетии или, может, даже в средние века, — самые лучшие, они никогда не спешат. Для них времена не меняются и, верно, поэтому, для их хозяев тоже. — И Алеш отвернулся. Он не забыл, что в годы войны этому звонарю не мог довериться даже священник. Звонарь все понял, сердито повернулся и пошел прочь.

Старые партизаны вынесли из домишка, что одиноко стоял на горе чуть повыше Подлесы, тело своего боевого товарища Тоне Лебана. Поставив гроб на телегу, они заколотили его поперек досками, собираясь отвезти в долину. Жена покойного, Малка Полянчева, повалилась на гроб с отчаянным криком:

— Тоне, Тоне, ты уходишь… а меня оставляешь одну! Что мне теперь делать, как жить!

Она имела все основания так убиваться. Несколько лет назад, после смерти матери, бедняга осталась без какой-либо подмоги. В один прекрасный день ей стало плохо в поле, она упала и пришла в себя не сразу. Тогда она отправилась в город к старому доктору Прелцу, помогавшему людям, даже когда у них не было денег, только в таких случаях он был грубее и в своих заключениях беспощаднее. Что поделать — никто не обязан задарма быть вежливым. Доктор Прелц осмотрел ее, ощупал, приложил к груди и спине резиновый кружок на длинных трубочках, воткнутых в уши, и сказал коротко и твердо, но против обыкновения довольно ласково:

— Тебя зовут Малкой?

— Малкой, — кивнула та, удивившись, что он знает ее имя, — Полянчева я, господин доктор.

— Так вот, значит, Малка, тебе ничем не помочь.

Она покраснела — краска залила не только ее лицо, но и шею до самой груди.

— Сердце? — спросила она, словно сама себя тоже осмотрела. Она стояла перед ним голая, сверкая обольстительно прекрасным телом, которому жаль было предрекать смерть.

— Сердце, — кивнул доктор, — никуда оно у тебя не годится. Если тебе трудно расставаться с Урбаном, — добавил он, — места здесь и вправду очень красивые — ты совсем не должна работать, иначе будет приступ на пашне, на крутой тропинке — где угодно.

Малка была бедной девушкой, жила она в маленьком домишке и с детства носила корзину за спиной, сейчас у нее была крохотная полоска земли, две лужайки, корова, корм для которой нужно было перетаскать корзиной, две курицы и кошка. И сама она была уже в таком возрасте, когда человек еще не стар, но уже и не совсем молод. А хочешь жить, нужно вовсю работать — либо в селе у богатых крестьян, либо на фабрике.

— Ни на фабрике, ни в поле, — предупредил ее врач, — если еще хочешь жить.

— Еще бы не хотеть! — воскликнула она, с виду такая молодая и цветущая. — Только вот не знаю, на что жить: работать мне нельзя, а сбереженных денег у меня нет.

Спокойный старческий взгляд врача задержался на ее гибком, все еще соблазнительном теле, на крестьянском прыщеватом лице, на синих, отражавших душу глазах, которые смотрели на него с детской доверчивостью. Помолчав, Прелц сказал:

— Я только врач. Тебе следует обратиться в отдел социального обеспечения при районном правлении или в само правление.

— Вы бы уж посылали меня прямо к черту на рога, — воскликнула она, а он рассмеялся. Она пожала пышными плечами и пошла одеваться, так как Прелц уже трижды повторил, что пора бы уж ей одеться — он и осмотрел ее и успел достаточно налюбоваться. А насчет правления он добавил:

— Бывает, кому-нибудь помогут. По крайней мере посоветуют, что делать.

— Была бы я молодая да красивая — тогда бы еще можно было как-то прожить, — вздохнула она и оделась.

То же самое Малка повторила и в отделе социального обеспечения, где ей очень вежливо объяснили, что ей ничего не полагается, за исключением разве небольшого единовременного пособия в случае крайней необходимости. О том, что можно было бы неплохо прожить, будь она молодая и красивая, Малка сказала и в правлении.