Чтение онлайн

Алеш вежливо предложил бутылку священнику, который с жадностью отхлебнул несколько глотков, потом выпил сам. Затем оба они окинули взглядом открывшийся вид — все это великолепие, опьянившее художника. Слева от проезжей дороги круто вздымался откос, поросший елями и лиственницами. Между деревьями тянулся к солнцу папоротник и другие травы, на полянках розовели вересковые подушки. А справа зеленые луга обрывались вниз, туда, где в ущелье шумела речушка; по другую ее сторону горный склон в зарослях елей, сосен и буков снова устремлялся ввысь. Яркое солнце щедро заливало луга.

— Когда ты станешь настоящим художником, — сказал Петер Заврх с какой-то набожностью, — все это заговорит с тобой, все превратится в песню: вереск и подснежники, луга и поля, осыпи и стога сена, лиственницы, в которых шумит ветер, и речушки, журчащие день и ночь, маленькая пчелка, пеночка, дрозд, голуби, синее небо, ветер и облака — и человек тоже, человек, Яка, прежде всего. Думаю, красоту просто срисовать нельзя. Во всем должен быть ты сам — в вереске, в цикламенах, в ветре, а в первую очередь — в человеке. Все это — часть тебя, твоего сердца, твоей веры, твоей красоты, твоего стремления к прекрасному, и все ты должен претворить и выносить в себе, все заново воссоздать…

Мудрствования старого священника поразили и Яку и Алеша. Захваченные его воодушевлением, они с удивлением смотрели на него. Наконец Яка сказал взволнованно:

— Ты говоришь так, будто всю жизнь только и делал, что ловил прекрасное полными горстями и сердцем.

— Да, ловил, — тихо ответил Петер Заврх и вскинул голову, — все время ловлю прекрасное — сердцем, не для картины.

— Мы все его ловим сердцем. А я хотел бы его не только поймать, но и запечатлеть на полотне, — сказал Якоб, — подарить эту красоту людям — всем, кто, глядя на нее, будет радоваться и находить в ней утешение.

При этом он невольно подумал о Минке. Ему показалось, что она убежала от него нарочно — только для того, чтобы отрезать ему все пути к прекрасному, о чем так вдохновенно говорил Петер Заврх и о чем громко и непрестанно твердило его сердце; может быть, Петер вообще ничего подобного и не говорил, потому что вдруг он изрек нечто прямо противоположное:

— Наивысшую красоту я нашел в боге.

— Оставь ты бога в покое, — сердито заворчал Яка, — особенно сейчас, когда все сказали свое слово — природа, человек и мое сердце! Бог — это составная часть минувшей истории, — добавил он решительно. — Вечен только человек, и вечна красота, что родилась вместе с ним и будет жить до конца его дней.

Священник свернул с проезжей дороги на узкую тропинку, ведущую мимо осыпей в котловину, со всех сторон окруженную лесом. Внизу, испещренные огромными рытвинами, раскинулись луга, кое-где поросшие кустами и деревьями — купами и поодиночке. Местами склоны были крутыми, почти отвесными, по ним струились ручьи, с веселым журчаньем перескакивавшие через камни, образовывая ступенчатые каскады водопадов. По берегам зеленели болотные травы, а где повыше — были высажены фруктовые деревья, которые уже вовсю цвели.

Путники прошли мимо осыпей. Теперь перед ними открывалась вся котловина.

Остановившись, они в изумлении засмотрелись вниз. Там стоял

ДОМ В ОКРУЖЕНИИ ЦВЕТУЩИХ ЧЕРЕШЕН,

усадьба двадцатидвухлетнего племянника Петера Заврха, Раковчева Виктора, всю свою жизнь прожившего здесь, на отдаленном хуторе, откуда до самых ближайших соседей полчаса ходьбы.

За год до окончания войны немцы убили его отца, случайно, когда тот заготовлял дрова в лесу, где шла облава на партизан. Отец его был человеком не робкого десятка и отнюдь не скупым — двери его дома, как и других домов под Урбаном, были открыты партизанам и днем и ночью. Только не удалось им уговорить его уйти с ними в леса. И все равно он погиб в лесу.

Мать Виктора умерла еще до войны, когда он был трехлетним мальчонкой. В дом взяли Марту, робкую четырнадцатилетнюю девочку, у которой было тяжелое детство, что навсегда наложило на нее болезненный отпечаток. А поскольку батрак Рок тоже был человеком со странностями, Виктор вырос в чудном окружении — среди молчаливых людей, открывавших рот лишь в том случае, когда необходимо было о чем-то спросить или что-то ответить. Рок и Марта срослись с этим домом, стали его неотторжимой частью, как и другие предметы, только были они предметы одушевленные.

Когда погиб отец, Виктору было почти двенадцать лет. Дядюшка Петер и тетка Мета, навязавшие ему свое опекунство и считавшие себя в какой-то мере совладельцами усадьбы в Раковице, хотели, чтобы мальчик взял в дом еще кого-нибудь, кто помогал бы в работе. «Кого-нибудь умного», — сказала тетка, уже подыскавшая для этой цели «умную женщину» по своему вкусу. «Среди придурковатых, — обратилась она к брату, — мальчик и сам станет придурком». А Виктору она попыталась дать совет: «Тебе нужна хозяйка в доме».

Виктор пожал плечами и ушел в хлев к Марте.

— Мне совсем не нравится, что он тут один с этой бабой. Вот станет постарше — как бы чего не случилось, — сказала Петеру Мета.

А Виктор тем временем разговаривал с Мартой:

— Они хотят, чтобы мы взяли еще работницу. Я пришел тебя спросить — если ты справишься одна, никого брать не станем.

Немного подумав, она коротко ответила:

— Справлюсь.

— Марта говорит, — сказал Виктор дядюшке с тетушкой, — что справится одна.

Родственники сердито попрощались и ушли. Усадьба, которая, по их мнению, больше принадлежала им, чем Виктору, уплывала у них из рук.

Никто не знал, что творилось в Раковице добрый десяток лет после войны. Соседи в дом не заходили, дядюшка с тетушкой, правда, бывали здесь, но из кратких ответов «да» или «нет» не могли себе уяснить положение, и хотя «всекрестьянская коллективизация» торговка Катра являлась сюда каждую неделю, ее сведения ограничивались тем, что она видела своими глазами. А видела она молчаливых людей, которые работали не покладая рук. Ни Марта, ни Рок не ходили к мессе, лишь Виктор изредка появлялся в селе. Иногда он бывал и в городе. Но чаще оказывался в Подлесе, пока там жила Яковчева Минка. Люди в горах не умеют выражать скрытые в сердце чувства. По вечерам тяжелые входные двери запираются на засов, а плотно завешенные окна глядят неподвижно в глухую ночь, словно глаза слепого.

Осенью дядюшка Петер пришел навестить Виктора. Священник в свое время не получил причитающейся ему здесь доли наследства и поэтому пытался присвоить себе хозяйские права в родной усадьбе. С Виктором он обращался как с арендатором. Всякий раз, оказавшись в Раковице, Петер Заврх становился совсем иным человеком. Это был уже не священник из церкви на Урбане. Он превращался в упрямого сельского хозяина, пререкался с племянником и вмешивался во все дела. Как только Виктор усадил гостя за стол, Марта принесла копченого мяса, ржаного хлеба, водки, молодого вина и сразу же вышла.