Чтение онлайн

Священник несколько смутился, особенно после слов о бороде, но тут опять заговорил Алеш:

— Что с него возьмешь, раз ему делать нечего! — Он стремился заглушить боль своей израненной души и в шутливом разговоре развеять горечь. Священник чувствовал, что Алеш над ним подтрунивает, но очень хорошо его знал: парень хотя и не верил в бога, зато был искренним и глубоко порядочным человеком. Этот партизан всегда был Петеру намного ближе, чем другие, заходившие к нему в военное время. Именно Алеш связал его с партизанами, за что немцы то и дело грозили ему арестом, а епископ — перемещением по службе, если он не исправится. Что поделаешь — в то время Петер беседовал с партизанами о будущем, за которое они боролись. О религии не говорили. Но когда Петер после войны остался один со своей «церковной кафедрой и исповедальней» Метой, он вдруг начал быстро стареть. Навещал его теперь только Алеш, работавший несколько лет в городе, в долине, да художник Яка, но этот бывал все реже — он стал современным художником, который не мог творить «в существующих условиях» и все больше пропадал в столице. Петера Заврха стала мучить бессонница, читать с лампой ему не разрешалось, да он и с ней-то плохо видел, вот и лежал он в постели, закинув руки за голову и мечтал до тех пор, пока его фантазии не начали переплетаться с явью. И совершенно естественно, что во время этих бессонных ночей повадился приходить к нему его добрый словенский бог, живший, очевидно, где-то в горах близ Урбана и на старости лет страдавший бессонницей, как и Петер Заврх.

— А что ему делать, нашему богу, — сказал художник Яка, — ведь словенский бог уже в те далекие времена, когда наши предки поселились здесь, принадлежал к земледельческому сословию. А с тех пор как вы начали проводить индустриализацию страны, он стал и вообще лишним. Даже погодой ведает теперь не он, а радио, которое сбивает его с толку. Он всегда жил в горах, которые наверняка были ему по душе, так же как и здешние крестьяне — этакие крепыши — из тех, что побогаче. Что ж, ему посещать теперь заседания рабочих советов? Или ходить на собрания правлений и комитетов? А может, возглавить профсоюзы? С крестьянами ему тоже не о чем разговаривать. Вот он и заходит к Петеру поболтать. Как-никак собеседник он довольно просвещенный. Если его вообще интересуют просвещенные люди.

— Умных людей, — сказал Петер самодовольно, — простых, с открытой душой, он всегда любил.

— В самом деле? — Яка даже вскрикнул от удивления, а затем кольнул и священника и Алеша. — До сих пор я был убежден, что бог и правительство любят только широкие массы, самые простонародные. А ты, Алеш, что об этом думаешь? Ты ведь все-таки частица нынешней власти.

Алеш Луканц воевал в свое время не только против оккупировавшего страну неприятеля, но и за установление новой власти, за революцию и готов был за это голову сложить. Но сейчас он почувствовал какое-то смущение — в сердце его не было больше прежнего огня, будто и не боролся он за нынешнюю власть. И все же он приготовился сразиться с Якой. Только его опередил священник Петер:

— Так кажется лишь неглубоким людишкам, дорогой мой горе-художник. Это правда, и бог и власти желают иметь в своем распоряжении широкие массы, а разговаривать они любят с избранниками. Когда бог на Синае хотел передать Израилю свой закон, он не созвал массовый митинг и не открыл собрание избирателей, а призвал на гору Моисея и вручил ему десять скрижалей с заповедями.

— То было давно, — возразил Яка, — тогда он был еще законодателем всей жизни. А теперь он вместе с тобой подтрунивает над социализмом — не правда ли, Петер, признайся!

— Нет, уж если мы с ним критикуем, то по-серьезному, — сказал Петер решительно и, усмехнувшись про себя, обратился к Алешу: — Признайся, Алеш, разве вы сами больше всех не подтруниваете над своей властью? А мы ничего особенного и не говорили, — поспешил он добавить. — Бог сказал только: пусть коммунисты сами попробуют, какова она, власть, и как управляться с массами и решать социальные вопросы. Ведь индустрия не может их разрешить, капиталисты это поняли уже давно, и крестьянам вы уделяете мало внимания, прижимаете их, даже здешних, что живут в горах и таскают всю жизнь корзину за спиной и едва сводят концы с концами.

Художник не дал Алешу возразить, он поспешил спросить священника:

— А моим искусством твой бог не возмущался? Ты не показал ему мадонну, которую я для тебя пишу?

Священник Петер поднял голову и ответил резко:

— Ты ведь, Яка, совсем не работаешь. По-моему, вы, художники, научились жить в свое удовольствие, почти ничего не делая, — но тут же смягчил свой приговор, увидев, как тот задел Яку за живое — тем более что был высказан в присутствии Алеша. — Эту твою божью матерь я не решился показать даже Алешу, а он как-никак коммунист! — И Петер, усмехнувшись, слегка обернулся к Алешу, словно ища у него поддержку. — Он превратил молодую Яковчиху в матерь божию, цветы черешни — в белые облака, а вместо ангелов у него там фабричные и деревенские девчонки из окрестностей Урбана — те, что носят новомодные чулки, сквозь которые просвечивает каждая волосинка.

Священник Петер самодовольно посмеивался. Не заметив, что Алеша бросило в краску при этом новом оскорблении Минки, он торопливо сыпал словами:

— После этого я бы не удивился, если бы он пририсовал Христу у развилки под лиственницами вместо креста корзину за плечами и превратил его в горьянца!

Священник заливался смехом; художник, уже забывший недавние обиды, улыбнулся и язвительно ответил Петеру:

— Попробуем отбросить историю и биохимию и доверимся священному писанию, из которого следует, что бог создал человека по своему образу и подобию. Не знаю, почему не могла быть раем наша милая Крайна, скажем, область между двумя Савами или Савой и Сорой? Ты утверждаешь, что тебя посещает бог? Он наверняка никуда не переселялся. Если вообще он существует, это самый обычный словенский, так сказать, краинский бог. И не было бы ничего удивительного, если бы ты встретил его с корзиной за спиной или застал за ужином у кого-нибудь из крестьян — он запивал бы молоком кусок ячменного хлеба. Здесь его дом, здесь он заканчивает свою миссию.

Священник Петер замахал палкой. Но Яка не дал ему сказать ни слова.

— Да, заканчивает, я это утверждаю. Все, что не соответствует своему времени, должно рано или поздно умереть. Что же ему — стать секретарем районного комитета и разъезжать на автомашине по собраниям? — Он перевел дух, потому что дорога поднималась круто в гору, и снова опередил священника: — И Мария тоже должна быть такой, как наши девушки — с веткой цветущей черешни, цикламеном или горечавкой в руках, окруженная горными цветами, в перлоновых чулках и перлоновой блузке, с розоватым загаром от нашего горного солнца. Человечество не вернется к прошлому, — Яка посерьезнел, развивая и углубляя свою мысль, — оно не станет искать себе бога, даже когда снова подастся из одной крайности в другую, кинется прочь от наскучивших модных салонов. Оно снова будет ценить будничный труд на фабриках и крестьянских полях и мечтать о такой красоте, какую мы видим в окрестностях Урбана, особенно когда здесь цветут черешни, цикламены или горечавки, а может быть, и о Яковчихе или какой-нибудь другой…

— Мы должны найти путь к человеку, — перебил его священник. Он хотел еще что-то добавить, но вмешался Алеш:

— Да, к человеку, к самому обычному, простому человеку, к тому, что работает на фабрике или носит корзину за спиной — все равно. И тогда уж — вперед!

Воспоминания охватили Петера, и он воскликнул:

— К человеку! А ты помнишь, Алеш, как мы все это когда-то обсуждали? И если у вашей власти есть какие-то задачи, то эта — главная. А от человека — к богу! — размечтался он. — Человечеству следовало бы найти путь назад, домой…

Тут снова заговорил художник:

— Я смотрю в будущее, верю в него. Скоро начну верить и в человека — в завтрашнего человека, который покончит с войнами и прочими подобными глупостями, за исключением, конечно, борьбы за свободу.

— А я мечтаю, — тихо возразил священник Петер, — что вернусь в прежнюю обитель, но она будет более совершенной.

— Алеш! — воскликнул художник. — Создайте нового человека, создайте новый мир. В вас я еще верю… Ну, а сейчас дай мне черешневой наливки, я совсем запыхался, а, как утверждают альпинисты, водка на таком подъеме не рекомендуется.

Он вытащил бутылку из кожаной сумки священника, которую нес Алеш, и, вынув пробку, сделал несколько больших глотков, затем протянул бутылку Алешу.

— Надоело мне философствовать! Хочу отдать глаза свои и сердце красоте, которая буквально цепляется за ноги — вон какой тут пышный вереск и какие великолепные подснежники! И этот роскошный ковер простирается до величавых лиственниц. Мне кажется, нигде в мире нет такой красоты, как в окрестностях Урбана, да вот не удается мне закрепить ее на холсте — ловит ее только сердце.