Чтение онлайн

— Вот как! — тихонько воскликнула Яковчиха. — Этот парень из Раковицы вспомнил обо мне! — На ее суровом лице появилось подобие улыбки. — Неужели и вправду, Фабиянка, от меня уже разит тленом?

— Ты что, его звала? — спросила Фабиянка и пристально на нее взглянула.

— Не иначе преподобный несет мне святые дары. — У Яковчихи опустились углы губ. — Несчастный семинарист из Раковицы, наконец-то он про меня вспомнил! — Она сказала это с необычной мягкостью в голосе. — Позови-ка его сюда, скажи, что я здесь. Может, тут мы все и уладим.

Оторопевшей от удивления Фабиянке показалось, будто на лице Яковчихи промелькнуло злорадство. Такой ее трактирщица никогда не видала.

— Ради бога, Франца, не надо! — попросила она. — Чего доброго, он подумает, будто я приглашаю его на выпивку.

— Эх, — вздохнула Яковчиха и с трудом поднялась со стула. — Видно, придется мне идти домой. По крайней мере он не сможет упрекнуть меня в невежливости. Если они задержатся, я пришлю к тебе за вином внука. — Она оперлась об умывальник, и лицо ее скривилось от боли, так что Фабиянка забеспокоилась. Но Яковчиха тут же весело сказала:

— Я дохну на него — от запаха водки он взбеленится, это я знаю! Долго он у меня не задержится!

Она прошла через двор, мимо кур и гревшейся на солнце собаки, и окликнула трех внуков — детей своих дочерей — внуки играли с соседскими ребятишками. Издали она смотрела на путников, уже остановившихся перед ее домом.

— Смотрите, лоботрясы, чтобы никто из вас не примчался домой и не поднял шума, — наказала она детям строго. — Только ты, Йошт, иногда забегай, — может, нужно будет сходить к Фабиянке.

Превозмогая слабость, она упорно двигалась к дому, при ходьбе морщилась от боли, закрывала на мгновение глаза и крепко сжимала губы. Гости вошли в дом, двери которого никогда не запирались, однако минуту спустя Алеш выглянул на улицу и закричал:

— Мама, ма-ама-а!

На лице Яковчихи появилась теплая улыбка, вызванная неизгладимыми воспоминаниями: «Бедняга Алеш! Думаю, он с партизанских лет так и не изменился! Только вокруг все меняется». Выйдя из-за угла дома, она окликнула его приветливо:

— Алеш, парнишка! Каким это ветром тебя занесло к старой Яковчихе?! А я еще на ногах! — И она крепко пожала ему руку. — А вот и Яка, мои зять! Ты все еще слоняешься в горах? А Минка уже давно в долине. «Несчастный Яка, — сказала она, когда я пожурила ее из-за тебя, — он трижды передумал бы, пока спускался в долину, а по городу шел бы в десяти шагах впереди, чтобы кто-нибудь не увидел нас вместе!» — Яковчиха попыталась улыбнуться. — Ты так и не возмужал душой, Яка. — И она пожала руку ошеломленному художнику прежде, чем тот успел вымолвить хоть слово. Подойдя к священнику, она подала ему руку и приветливо сказала: — Ишь и Раковчев явился ко мне?.. — Она обратилась к нему по старинке — по названию его усадьбы — и попросту, на «ты». Это удивило и художника и активиста. А священник на мгновение закрыл глаза и проглотил слюну — у него было такое чувство, будто Яковчиха намеренно хочет вернуть его в то далекое прошлое, когда он, учась в старших классах гимназии, на каникулах увивался за ней, а потом, перед поступлением в семинарию, расплакался у нее на груди: «Бог меня призывает, Франца! Мне придется тебя покинуть, хотя сердце мое разрывается от боли!»

— Так садитесь же! — Яковчиха говорила весело. — Алеш, покажи пример! Вы ведь все мои давние добрые знакомые! Вот тебе, Яка, стул, на котором ты сидел, — может, он еще не остыл?

От этих слов художника бросило в краску. Яковчиха вышла на порог, окликнула внука и, отчитав его за то, что он не сразу пришел, велела сбегать к Фабиянке за водкой.

— Домашней водки с прошлого года у меня уже не осталось, — сказала она, вернувшись к стоявшим еще гостям.

— Пьешь, Франца! — с осуждением сказал священник Петер.

— Потягиваю помаленьку. — Она нарочно употребила это выражение.

— Слыхал! — воскликнул священник таким тоном, словно хотел ее обидеть. — Говорят, ты чуть не поселилась у трактирщицы! И как это в тебя лезет водка!

— Ничего, лезет! — сказала она и, скривив губы, усмехнулась чему-то своему, затаенному. — Знаешь, дорогой Петер, я родила восьмерых детей, пятерых, как говорится, отдала родине, двоих — новому строю, последняя, младшая, живет сама по себе. За пятерых погибших государство платит мне сейчас столько, что мы сговариваемся с Фабиянкой на месяц вперед. А хлеб я и так всю жизнь носила себе с поля корзиной.

— Уж лучше бы ты больше ела, чем вот этак пить, — отчитывал ее священник.

— Мой желудок принимает теперь только питье, — смеялась она.

— И ты его все ублажаешь?

— Не спорить же мне с ним! Если ему это нравится — пусть себе, я не против.

Петер только головой покачал, зато Алеш сказал так тепло, словно родной матери:

— Мама, вы должны хоть немножко о себе позаботиться! Я пришлю вам врача, он вас осмотрит; если будет нужно, ляжете в больницу. Ладно?

Чуть сдвинув тонкие брови, она пристально взглянула на него глубоко запавшими глазами и, помолчав, сказала благодушно, с легкой укоризной:

— Не выдумывай, парень! Что мне еще делать на этом свете? Жизнь прошла, и здоровье мое иссякло. Все имеет свой конец, Алеш! Наступит день, когда старые часы уже не удастся завести, и для каждого из нас солнце последний раз закатится за Урбаном. — Она снова повернулась к священнику Петеру, не обращая ни малейшего внимания на «зятя», художника. — Ты сейчас сядешь за стол, дорогой Петер, если тебе не стыдно нашей бедности и беспорядка в доме, и расскажешь, что же привело тебя ко мне? Или до тебя дошли слухи, что конец мой недалек?

Несчастный Петер совсем растерялся. И все-таки ответил:

— Мне сказали, Франца, что тебе плохо. Я уж было подумал… А ты, оказывается, у Фабиянки бываешь больше, чем дома. И пьешь.

— Пью, — кивнула Яковчиха. — Я уже как-то сказала Фабиянке: «Если вдруг умру у тебя за столом, спрячь стакан, чтобы люди обо мне после смерти не злословили». Знаешь, — продолжала она с улыбкой, хотя временами лицо ее искажалось от боли, — не хочу я умирать в постели. То есть умру я наверняка в постели, только ложиться в нее мне все не хочется! Придет время, лягу, закрою глаза и умру, а если дело будет днем, скажу внукам, пусть поиграют на улице. Немножко, совсем немножко меня покорчит — и конец.

Петер Заврх поджимал губы и учащенно дышал — эти разговоры и раздражали его и мучили. Неожиданно у него вырвалось:

— Сейчас я иду в долину. Может, задержусь там день-другой, вот я и сказал себе: Яковчихе плохо, как бы с нею чего не случилось, пока меня нет дома — может, она пошлет за мной, вспомнит, что есть на свете бог. Долго она не вспоминала о нем… И еще я сказал себе: отнесу-ка я ей сейчас святые дары, если, конечно, она захочет их принять. Я что? Я не против — пусть каждый живет, как знает…