Чтение онлайн

— Минчек, Минчек! — кричала обезумевшая мать, упав на мертвую, окровавленную Альбину, — и меня, девочка, и меня тоже, Минчек!

Увидев, что трое солдат лежат на полу комнаты в лужах крови, Минка кинулась в коридор с диким криком:

— Никого, никого не пущу — всех убью, всех!

Услышав выстрелы в доме Яковчихи, немецкие солдаты выскочили из трактира и других домов; поднялась суматоха, дом Яковчихи окружили, закидали гранатами; Минка стреляла из окон — никто не мог понять, что случилось у Яковчевых. Прижимаясь к стенам домов, немцы пытались выбраться из села. А в это время партизаны атаковали село, — посыпался град пуль, со всех сторон застрочили пулеметы, так что солдаты едва успели отступить, захватив с собой трех убитых во время перестрелки.

Когда немцы отступили и первые партизаны ворвались в село с могучим криком: «Вперед!» — в сени неожиданно, словно свалившись с неба, вбежал Йошт Яковец. Он кинулся наверх, как человек, который спасается от смерти. Каким-то чудом Минка узнала отца и не выстрелила в него. Испуганный, с поднятыми руками, стоял он перед собственной дочерью, судорожно вцепившейся в автомат.

— Не стреляй, Минчек, не стреляй!

Бедный ребенок был настолько же ошарашен приходом отца, насколько он — ее видом.

— Спрячь меня, Минчек, ради бога, спрячь меня! — умолял он, не опуская рук и испуганно поглядывая в сени. — Там немцы и партизаны. Я убежал от немцев, да только и партизаны меня не жалуют. А я — ни тех, ни других! Спрячь меня! — Минка распахнула перед ним двери комнаты, где лежали мертвая Альбина и убитые немецкие солдаты и где была Яковчиха. И Йошт испугался еще больше. Без слов он стоял на пороге, моргал глазами, ничего не понимая. Яковчиха, удивленная его появлением, уже пришла в себя. Ее глаза засверкали. Она приблизилась к нему и, прежде чем он успел что-либо сообразить, закрыла двери и встала перед ним как грозный судья.

— Я убежал от них, — сказал Йошт, хотя Яковчиха еще ни о чем не спросила его.

— От кого?

— От немцев, — ответил он. — Они меня схватили.

Яковчиха не отводила от него упорного взгляда, и он не смел пошевельнуться. Страшные мысли роились у нее в голове. Она резко спросила:

— Где тебя схватили?

— Там, — он неопределенно махнул рукой.

— Там, где ты служишь? — спросила она. Понемногу ей все становилось ясным.

— Нет, нет, — захлебывался он ответом: — Нет, нет. Я шел домой, по дороге они меня и сцапали. — Последнее время Яковец не приходил домой даже по воскресеньям, а среди недели он и вовсе не появлялся. Яковчиха смотрела на него так, будто не решалась додумать свою мысль до конца. Она взяла мужа за руку. Он пошел за ней послушно, словно ребенок, который знает, что должен быть наказан за свои проступки. Она подвела его к постели, на которой, вся в крови, лежала Альбина. Он вздрогнул и покачнулся, сраженный увиденным. Свободной рукой прикрыл глаза; Франца сказала:

— Яковец Йошт, мы их родили, восьмерых, теперь в лесу остался только один. Если это ты привел в село немцев, которые надругались над твоими дочерьми, тогда я, своими собственными руками, убью тебя, отца моих детей и своего мужа! — Он был бледен, словно мертвец, дрожал всем телом и не мог вымолвить ни слова. Очевидно, Йошт Яковец не сомневался, что жена убьет его: его взгляд сказал ей всю правду. И Яковчиха больше не сомневалась, что немцев в село привел Йошт. И все же тогда она еще не смогла его убить. Она даже спрятала его — закрыла в комнате, когда партизаны пришли к ней узнать про Альбину. Яковчиха спрятала мертвую Альбину, спрятала мертвых немецких солдат, спрятала своего мужа Йошта. Минка лежала внизу, временами вскакивала с постели, пыталась куда-то бежать, кричала, что идут немцы, требовала, чтобы ей дали автомат.

— Ничего, ничего страшного, — с горькой усмешкой отвечала Яковчиха партизанам, которые спрашивали, что это с девочкой. — Пройдет, это пройдет, — утешала она и себя и их. Когда вечером партизаны ушли из села, Яковчиха поднялась наверх, чтобы выпустить из комнаты Йошта. В комнате она обнаружила распахнутое настежь окно.

Минка бредила всю ночь, и всю ночь Яковчиха просидела рядом с ней, а в комнате наверху лежали мертвые. И все-таки она нашла время вымыть и переодеть Альбину в самое чистое, самое лучшее белье, какое нашлось в доме, и в самое красивое праздничное платье. На следующий день — Резка и Анчка еще не вернулись из города — мать украдкой, чтобы никто не заметил, выкопала в лесочке за домом две могилы. Вечером они с Минкой перенесли туда мертвых; в одной могиле похоронили Альбину, в другой — немецких солдат. Утром Яковчиха прикрыла могилы, чтобы их нельзя было найти; Минка в это время привела в порядок комнату. Белье они сожгли, полы вымыли, и в доме вроде бы не осталось никаких следов. Казалось, так же как комнату, они вымыли и сожгли свою память и свое сердце: об этом они никогда не говорили. Вечное молчание покрыло грех, ужас, скорбь и боль.

Резка и Анчка вернулись только через два дня. Оказалось, что их в городе арестовали. Потом они закрылись с матерью. С ужасом и отвращением рассказали ей, что немецких солдат тайными тропами привел в Подлесу их отец, Йошт.

А Йошт стал появляться дома чаще, чем прежде, как будто его мучила совесть: время от времени он приходил домой даже в будние дни. Всякий раз убеждал жену в том, что жизнь у него невыносимая и он с радостью послал бы все к черту и остался дома. Он все еще боялся партизан и спрашивал, нет ли их где поблизости. А по вечерам Йошт всегда возвращался в долину.

Посещения Йошта продолжались недолго. В один прекрасный день в родном доме появился Стане, партизанский комиссар. Он заперся с матерью наверху и там, с глазу на глаз, сказал ей, что отец предатель и что он пришел его ликвидировать. Он будет ждать его здесь, в этой комнате.

Яковчиха не удивилась решению сына; она только сказала ему сухо, повелительно, будто приказала:

— Не смей отца, своими руками, не смей… Я не позволю, чтобы кто-нибудь другой убил моего мужа. Какой бы он ни был, он мой муж и ваш отец, — отрезала она. К счастью, Йошт в те дни не показывался в горах, и Стане пришлось уйти.

— Все равно, мама, знай — Йошта Яковца мы убьем; не удастся мне, прикажу другим.

После ухода сына Йошт опять появился в доме. Но лишь неделю спустя, когда из-за Урбана налетело ненастье, ей удалось задержать его до ночи.

— Я провожу тебя, чтобы с тобой чего не случилось, — сказала она. — Ночью одному идти в долину небезопасно. — Однако незадолго до полночи, когда непогода успокоилась, ей с трудом удалось уговорить его отправиться в путь — настолько он был напуган.

Вспышки молнии, которые сопровождались замирающими в дальних горах раскатами грома, озаряли небо. Временами становилось светло как среди бела дня, лишь пропасти казались еще более глубокими, а склоны — еще более обрывистыми. Франца и Йошт отправились в путь.

— Не волнуйся, все будет в порядке, — успокаивала его Яковчиха. Но он чувствовал что-то неладное и очень беспокоился. Он велел ей идти рядом, с левой стороны, там, где по обрывистому склону начинался лес, и с печальной улыбкой пояснил:

— Если будет засада, тебя не тронут.

— Кто? — спросила она.

— Понятно, партизаны.

— А почему они должны тебя тронуть?

— Говорят, я шпионю и предаю.

Яковчиха долго молчала, потом промолвила:

— Йошт Яковец, а ведь ты на самом деле шпионишь и предаешь, и нечего от меня это скрывать. Когда они надругались над Альбиной и девочкой — тогда их тоже привел ты. Меня-то не обманешь, мы слишком хорошо знаем друг друга, Йошт.

Он остановился. В блеске молнии, осветившей небо, Яковчиха увидела его лицо: на мгновение ей показалось, что это не ее муж, не Йошт, так он изменился.

— Иди! — сказала она.

А он стоял будто вкопанный. Они были на вершине горы, возле лиственниц.

— Франца, — дрожал он, — скажи, вы договорились и сейчас они меня поджидают?

— Кто?

— Партизаны.

Она сжала губы, до боли закусила их. Но ответила спокойно:

— И не пытайся бежать. Ты в безопасности только со мной. Меня не тронут.