Чтение онлайн

Так же неожиданно он замолчал, словно у него перепутались мысли. Он видел, что Яковчиха чуть прикрыла глаза, однако продолжала смотреть на него из-под опущенных век. Она дышала часто, порывисто, неглубоко, верхушками легких — так дышат умирающие.

— Ты хочешь, чтобы я тебе исповедалась, Петер? — спросила она вдруг, причем так тихо, словно не хотела, чтобы это слышал кто-нибудь из гостей. Она смотрела на него, не мигая.

— Я принес тебе святые дары, Франца, — ответил он, понизив голос, удивленный внезапной переменой ее настроения.

— Но ведь без исповеди ты мне их не дашь, Петер?

— Да, исповедь… — пробормотал священник. — Конечно, она тебе не помешает. Но это, так сказать, попутно…

Вошел мальчик в штанишках на одной бретельке, в распахнутой рубашонке, в сдвинутой на затылок шапке; он оглядел людей и передал Яковчихе бутылку. А так как бабушка не давала ему новых поручений, только провела рукой по его выбившемуся из-под шапки вихру, он поспешил удрать из комнаты.

— Мама, ну зачем вы… — попытался возразить Алеш, но Яковчиха оборвала его:

— Поставь бутылку на стол, а я принесу стаканы.

Яка в необъяснимом волнении повернулся к Петеру Заврху:

— А теперь, дорогой священник, попробуй отрицать, что сегодня все случается шиворот-навыворот, особенно если учесть, что сейчас где-то в городе молодая Яковчиха с Виктором из Раковицы договариваются о том, как следовало бы еще пуще насолить нам: либо вконец разорить Раковицу и все промотать, либо вернуться туда и там наслаждаться любовью! А ты тут пристаешь со своим богом, который и в горах-то уже никому не нужен! — И он в отчаянии махнул рукой.

— Неправда, нужен! — Петер Заврх самоуверенно ухмыльнулся.

— И чего ты вообще хочешь от Яковчихи? Очнись, дорогой Петер. Время движется даже в этих горах, так или иначе оно затрагивает всех людей и меняет их. И далось тебе прошлое! Что в нем такого расчудесного, чтобы навязывать его людям? Женщина в Раковице…

— Не болтай! — перебил его священник. — Что же, здешним людям бодро шагать в это твое будущее заодно с молодой Яковчихой? Или их ждет социализм Алеша Луканца?

Вошла хозяйка со стаканами и расставила их на столе.

— Садитесь, люди добрые, надеюсь, не уйдете вы от меня просто так — не солоно хлебавши? — Петеру, который медлил и явно колебался, она сказала с усмешкой, от которой тот вконец смутился. — Садись, Раковчев, выпьем. Ну а если тебе очень уж хочется, я исповедаюсь, чтобы ты мог спать спокойно.

Петер оторопел. Он пробормотал растерянно:

— Надеюсь, не тут же ты станешь исповедоваться?

— Прямо тут, за столом, Петер, — ответила она просто.

— Тогда пусть хоть они выйдут из комнаты, — посоветовал Петер Заврх, все еще не в силах понять ее.

— Нет, они останутся — всем места хватит, — ответила она на этот раз весело и разлила водку по стаканам.

— Яковчиха! — вспылил вдруг Петер Заврх. — Да ты, никак, помешалась? Исповедь — за чаркою водки? Думаешь, зачем я к тебе пришел? — И не дав ей ответить, продолжал гневно и торжественно: — Я принес тебе святые дары! Ваша деревня относится к церкви святой Едрты, но мы со священником из долины договорились: если понадобится, я буду выполнять здесь его обязанности. Я пришел к тебе тихо, без колокольчика, потому что это могло бы тебе не понравиться. Много лет минуло с тех пор, как ты и думать забыла о боге, может, хоть сейчас ты о нем вспомнишь, Франца…

Она улыбнулась, лицо ее стало величавым, просветленным и прекрасным. Обернувшись к Алешу, она попросила:

— Хоть ты, мой мальчик, поддержи меня, — и только потом ответила священнику. — А насчет бога ты оставь, я решу сама, как мне быть с ним. Каждый по-своему…

— Завтра же, мама, я отвезу вас в больницу! — забеспокоился Алеш.

— Посмеялась бы я над тобой, Алеш, если б могла.

— Я говорю серьезно, мама! — настаивал Алеш. — Думаю, найдется врач, знающий вашу болезнь, и место в больнице для вас найдется!

Яковчиха протянула руку и коснулась его — он стоял совсем близко. И хотя взгляд ее только скользнул по его лицу и задержался на священнике, она тепло сказала Алешу:

— Ты всегда был хорошим парнем, Алеш! Верил во все, за что боролся. И сейчас, наверно, веришь.

— Мама! — воскликнул он. — Зачем вы так?

— Петер, — обратилась Яковчиха к священнику, — садись за стол на место хозяина дома. Пусть тебя не смущает, что тут когда-то сидел Йошт Яковец. Тогда он еще был неплохим человеком… Ты, Яка, присаживайся сюда. Здесь сидел мой старший сын; зятем в наш дом тебе все равно не войти… А ты, Алеш, — вон туда, там обычно сидит Минка, когда бывает дома… мое третье несчастье в жизни…

— Яковчиха! — заупрямился Петер. — Мы ведь не в гости к тебе пришли! — Он протестующе пошевелил левой рукой, но к столу подошел. Яковчиха взглянула на него и ответила спокойно:

— Ты принес мне святые дары. Что ж, мне вышвырнуть тебя за порог?

— Мы ведь договорились насчет исповеди, Франца.

— Конечно, договорились. Эх ты, парень из Раковицы, семинарист! И куда ты так торопишься? Ведь не тебе умирать, Петер! — Она улыбнулась ему, но было заметно, что ее снова одолевали боли. Яка, недоумевая, наблюдал все происходящее. До сих пор он думал, будто хорошо знает старую Яковчиху, однако такой он ее никогда не видел. Сейчас он ничего не понимал. Было непостижимо, как она могла «вертеть» беднягой Петером Заврхом, который все волновался и хмурился, а в конце концов послушно, точно малый ребенок, уселся за стол. И все же, прежде чем взяться за стакан, священник выдавил из себя:

— Скажи мне прямо, Франца, будешь ты причащаться или нет? Так ведь нельзя — ты собираешься пить водку, а я тебе навязываю причастие! Неужели ты сама не понимаешь этого, несчастная?!

Она сидела напротив него, на месте хозяйки дома. В окно, хоть оно и было заставлено цветами, заглядывало послеполуденное солнце — яркий свет падал ей на лицо, и все трое могли убедиться, насколько оно мертвенно-бледное, совсем восковое — было очевидно, его уже коснулось дыхание смерти. Петер Заврх внутренне содрогнулся — его навязчивость показалась ему неуместной, жестокой, бесчеловечной. Ему хотелось сказать Яковчихе что-нибудь ласковое. А она сидела лицом к нему, в ореоле золотого сияния. Со стороны казалось, что это ее увядшее, исхудавшее тело излучает необычный свет, отблески которого, падая на Петера Заврха, лишают его дара речи и сковывают движения. Только глаза его беспокойно бегали. Он почувствовал себя таким беспомощным перед этой женщиной — вся кажущаяся святость его сана улетучилась бесследно, истинная же святость и величие были в Яковчихе, хотя он и не понимал, откуда это исходит — разве что такой ее сделала сама жизнь, — та жизнь, которой он не знал.

— Я же сказала тебе, Петер, безгрешный, добродетельный парень из Раковицы, бери стакан и пей!

— Нет, Франца, — отказывался Петер Заврх.

— Бери и пей, ты, Раковчев, семинарист, посвятивший себя богу, — неожиданно напомнила она про давние-давние времена. Петер насторожился, Алеш и Яка тоже встрепенулись, затихли и замолчали, глядя на Яковчиху.

А Петер Заврх сказал беспомощно, умоляюще:

— Я пришел к тебе с открытой душой и хочу, чтобы все было ясно. Ты вспоминаешь молодость, Франца, только ведь она прошла. Чего ты ищешь там, Яковчиха? Может быть, ты страдала из-за этого? Я все поведал богу, и господь простил меня. — Он беспокойно теребил край скатерти.