Чтение онлайн

Потом я стал его ненавидеть. Началось с того, что родители девушки решили его кастрировать. И зачем-то поручили это ей. Зачем? Не знаю. Может быть, свою роль сыграло то, что у неё была подруга-ветеринар… Меня и моего друга попросили участвовать. Мы были «за». Нам было любопытно. То, что вышло из этого, вспоминается как кошмар. После первого укола, который должен был его усыпить на время кастрации, он стал гиперактивен. После повторной дозы начал орать и бегать кругами, падая и вновь поднимаясь. Девушка-ветеринар (абсолютно её не помню, кроме того, что это была именно девушка – то есть молодая, студентка наверное) запаниковала, и чтобы это скрыть, заявила: «Можно резать: боли он уже не почувствует». Не знаю, чувствовал ли он боль, но орал так, будто… ну да, в общем-то так, как и должен был орать кот, которого кастрируют без наркоза. Помню, что яйца – его мужское достоинство – оказались куда больше, чем можно было себе предположить: огромные, синеватого цвета, в кровавых прожилках. Всё во мне сжалось, когда девушка-ветеринар их отстригла. Друг, имевший репутацию заядлого охотника, от этого зрелища упал в обморок. Девушка-ветеринар вместе с моей девушкой занялись приведением его в чувство. Я в этом не принимал ни малейшего участия. Я в это время был занят тем, что медленно-медленно поднимал кота за хвост как можно выше, а потом отпускал и смотрел, как он падает на кровать. Он был почти как мёртвый и вялый (видимо наркоз запоздало, но подействовал), а поэтому падал на кровать, как кукла. Тёплая шерстяная кукла, похожая на кота. Поднимается в моей руке и падает. Вновь поднимается и падает. Я видел, как моя девушка бьёт меня ладошкой по лицу. Мне должно было быть больно. Должно… Но не было. А кота я возненавидел. Бывая в гостях у её родителей (а кастрированный он вернулся туда), я не мог на него смотреть, потому что сразу вспоминал его яйца. Его отстриженные ножницами синие, в кровавых прожилках, яйца. Такие необычайно большие. Между тем мать моей девушки начала его баловать: он ел только с рук. Он норовил сесть на стул, куда хотел сесть я, и его нельзя было оттуда сгонять. Он орал. Самым большим моим желанием было как-нибудь устроить ему «несчастный случай». Убил бы не задумываясь.

Потом я перестал желать ему смерти. Даже гладил иногда. Я заставил себя любить всех кошек. Произошло это после того, как в порыве абсолютно необъяснимого гнева я хотел убить человека. Или собаку. Или кошку. Не повезло кошке – я её убил. Ни за что, просто под руку попалась, а я взял и убил. Мне было плохо, очень плохо, а после её убийства стало ещё хуже. Много хуже. Но тут ко мне пришёл мой друг, мой старый и очень близкий друг, и всю мою боль взял на себя. Наверно, он взял слишком много, потому что через неделю погиб. Я был далеко. Я узнал о его гибели только через месяц. Я понял, из-за чего он погиб: из-за того, что взял на себя совершённое мной убийство и мою боль. И я поклялся себе… нет, не просто никогда не убивать кошек. Я поклялся себе их любить.

Потом я его и правда полюбил. Получилось почти случайно. И моя девушка, и её мама уехали. Далеко и, скорее всего, насовсем. Кот остался мне в наследство. Захоти я – мог бы его убить, как хотел когда-то. Но вместо этого я его полюбил. Нет, правда полюбил, причем совершенно искренне. На поверку он оказался очень умным, очень вежливым, интеллигентным и ласковым котом. С ним никогда не было одиноко. Он, как и я, любил женщин и мясо. Он прощал мне мои недостатки. Он ел из моих рук и по первому требованию готов был прийти на помощь, когда мне плохо… Наказывал я его исключительно редко и только по одной причине: если он гадил мимо отведённого ему туалета. Я мучился совестью после того, как остывал (бил я его все-таки в гневе, пусть и несколько искусственном), а он первый – всегда первый! – приходил ко мне мириться. Кстати, он никогда не орал от боли, если я его бил. Терпел…

Пришло время, и я начал его бояться. Началось все с того, что он начал гадить мимо отведённого ему туалета куда чаще, чем обычно. Я регулярно, хотя и без всякой злости, бил его. Каждый раз, когда он это делал. Он, как всегда молча, сносил побои, и всё опять входило в привычную колею… До тех пор, пока я как-то не пришел домой сильно пьяным. Увидев, что он опять нагадил на ковер, а не в свой туалет, я начал его бить… И увлекся: я хотел, чтобы он заорал от боли. Он молчал. Я бил его все сильнее и сильнее. Он молчал. Я начал выкручивать ему уши. Прямо за ухо я поднял его над головой точно так же как когда-то, когда он был под наркозом… крутанул, швырнул с размаху об стену… Он закричал (именно закричал!) от боли. И не пришёл ко мне мириться. Что-то сломалось в наших отношениях, словно они перешли определённую грань. Теперь при моём появлении он всегда прятался и шипел. Я перестал его кормить. А он однажды подошел и вцепился зубами в мою ногу. После этого я вновь его избил, но потом покормил. Любви больше между нами не было, но установилось относительное перемирие. А потом… Потом он вновь начал гадить мимо своего туалета. Демонстративно. Я его бил. Он молчал. Я стал бояться спать с ним в одной комнате. Мне мерещилось, что он подбирается ко мне ночью. К моей шее… В ужасе я вскакивал и видел его глаза. Его жёлтые глаза, сверкающие в темноте… Я отвёз его к родителям.

Наконец мой страх перед ним стал просто паническим. Я понял: он – мой крест, который нужно нести. Формальным поводом отправки его к родителям был мой переезд. Теперь я жил с соседями в небольшой комнатушке, и соседи эти совсем были бы не рады, если б я привез кота. Но я просто вынужден был его привезти: у родителей были две кошки, и они устроили коту форменную травлю. В приступе раскаянья я привёз его к себе. Соседи устроили мне бойкот. Кот, привыкший к большей свободе, начал орать целыми днями и гадить где попало. Моя жизнь превратилась в кошмар. А ночью… ночью я засыпал, укутавшись по самое горло и чувствуя, что могу и не дожить до утра. Потом как-то перечитал Эдгара По… И понял: ещё немного, – и тоже вырежу коту глаз. Нет, его надо убить. Однако эта животина оказалась хитрее: когда я решился на это, он по балкону сбежал к соседям, и вернулся только тогда, когда решимость меня оставила… Он оказался сильнее меня. Психологически сильнее: я почувствовал, что убить его или избавиться от него каким-то другим способом – выше моих сил… Тогда я затаился. Я начал копить свою злость понемногу, как скупцы копят по копейке состояния. Я знал: придёт такой день, когда я решусь. Скоро, уже скоро.

Возможно, сегодня.

Знаю, я хищник. Я охотник. Но охотник неумелый: поколениями из меня вытравливали это. Но теперь, когда я твёрдо знаю, что одному из нас не жить, я вынужден решиться.

Страшно? Еще как страшно. Ведь я должен его не просто покусать или поцарапать, я должен справиться с ним – убить. И шанс у меня только один: вцепиться в горло – туда, где пульсирует жизнь.

Он больше меня, много больше. Он сильнее меня, много сильнее. Но об этом лучше не думать. Лучше думать о том, что когда он спит, я не сплю.

Я коплю силы и злость, совсем понемногу, но коплю. Я знаю: придёт такая ночь, когда я решусь. Скоро, уже скоро.

Возможно, сегодня.

На холме, возле речушки невеликой, недалече от опушки лесной, ютились, прижимаясь к большому дому, как грибы-поганки к трухлявому пню, несколько домишек поменьше. Если издали взглянуть, то казались те дома обжитыми, даже красивыми, но вблизи вся их красота терялась: смотрели они в реку пустыми глазницами окон, кое-где наспех заколоченных крест-накрест, отвислыми губами жалобно скрипели на ветру петлями незапертых дверей.

Скрипели-жаловались друг другу:

– Ой, долюшка наша долюшка. Сгниём все без хозяев-то!

И только дом большой не жаловался: он тоже скрипел, но скрипел угрюмо, а временами даже грозно – не чета ему, великану, было уподобляться карликам, на судьбу сетующим. Всегда он был для них примером и сейчас слабину себе не давал… Хотя, где-то в глубине своей души (в подвале, наверное), и он тоже отчаялся, потерял надежду: старые хозяева вот уж почитай лет десять как покинули его стены, а новые не спешили появляться… Подданные его – домишки поменьше – чувствовали в нём эту слабину, что его раздражало с каждым годом все сильнее и сильнее. Поэтому и ветшал он иначе, чем они – трухлел изнутри, а не снаружи, выгнивая исподволь, разрушаясь внутренними метастазами, трухой да гноем затхлых вод подвальных. Как и его подданные, он постепенно становился всего лишь гнилушкой, но, в отличие от них, гнилушкой совсем не безобидной…

Виданное ли дело? Как-то, во второй половине лета, когда сорняки на заброшенных вокруг холма полях вызревали особенно буйно, по проселочной дороге, приминая проросшую в колеях траву, вдруг выехал автомобиль: почти новый, блестящий, невиданно шикарный для таких мест. Остановился возле Большого Дома, заглушил двигатель.

Из него показался невысокий, полный человечек в шляпе-пирожке, из-под которой торчал большой-пребольшой нос, круглый как картофелина, сизый, с прожилками. Человечек стянул с себя шляпу, вытер платком обширную лысину, сверкнул маленькими, глубоко посаженными черными глазками в сторону дома и что-то замычал себе под нос.

Что-то, похожее на древнюю песенку: «Не кочегары мы не плотники…». Только вместо слов: «Монтажники-высотники», он спел: «Мы поджигатели-комфортники, и из огня всем шлём привет, привет-привет…».

Усмехнувшись, он вынул из кармана пачку табака, ловко свернул желтыми пальцами пахитоску без фильтра, засунул её в уголок рта. Щёлкнул пальцами, и – о чудо! – кончик её сам собой начал тлеть. Затянувшись, человечек кашлянул, вынул пахитоску изо рта, зажал её крепко между большим и указательным пальцами, и решительным шагом отправился в ближайший домишко.

– Это он, новый хозяин, – радостно заскрипел пол под ногами человечка-толстячка.

Порыв ветра – и соседние домишки подхватили: «Это он, это ОН!». И только Дом-Великан как всегда помалкивал величаво. Он думал. Он не был склонен вот так вот, сразу, доверять человеку.

И правильно делал, не доверяя. Человечек, поверхностно осмотрев все дома, включая и большой, снова замурлыкал свое: «Мы поджигатели-комфортники…», добавил от себя не в рифму: «Сейчас побалуемся!», – и полез в багажник своего автомобиля за канистрой.