Чтение онлайн

– Жена, – ответил он, и в голосе его мне почудилась до сих пор не изжитая им старая обида, – жена оказалась мне неверна. Я любил её и простил бы обычную измену, но то, что вскрылось, оказалось куда глубже: как выяснилось, она была влюблена ещё до встречи со мной и все годы, которые мы прожили вместе, искусно скрывала свою тайную связь.

– И кто оказался её возлюбленным? – не удержался я.

Теперь его голос наполнился уже нескрываемой желчью.

– Это не был возлюбленный, – сказал он. – Это была возлюбленная, женщина. Она предпочла меня ей. А точнее – обе они предпочли избавиться от меня ради совместных утех. И тогда – им в отместку – я лишил себя мужского естества. Но они и тогда лишь посмеялись надо мной…

– Господи! А как же монашество? Умерщвление плоти?!!

– А что мне оставалось?

Гуру, тут же превратившийся в дряхлого старика, уныло махнул рукой:

– Неблагодарные твари!

И, уже близкий к рыданиям, вдруг попросил униженно:

– Сбереги, сынок, эту тайну и донеси её людям лишь после моей смерти. Это и будет настоящей наукой другим. А не то, что я тут… сочинял вначале.

И посмотрел на меня умоляюще.

Записывая этот разговор в свой тайный дневник, я понял: несмотря на то, что исход этого разговора пополнил копилку моих великих разочарований, и мне пришлось уехать назад, так и не обретя Учителя, – дальний путь, проделанный мной ради встречи с этим человеком, нельзя, конечно же, считать напрасным.

Когда-то мне нравились маевтические беседы с хитроумным Сократом, прогулки по Ликею с Аристотелем и споры о характерах людских с Теофрастом, но потом всё это мне наскучило. Мне стало казаться, что люди слишком много совершают ошибок, слишком медленно умнеют и слишком мало учитывают опыт уже умерших – в большинстве своём они откровенно скучны.

В Россию я впервые приехал вместе с Дени Дидро, который надеялся с помощью просвещённой Екатерины Великой переиздать и дополнить свою знаменитую энциклопедию. И так же, как и он, был порядком разочарован: императрицу, как и следовало ожидать, куда больше волновал её самозваный муж, маркиз де Пугачёфф, чем труд жизни моего несчастного стареющего попутчика…

Потом я как-то ещё заглянул в эти края вместе с любопытным Уэллсом, чтобы взглянуть на картавого кремлёвского мечтателя, и вновь был разочарован: этот блестящий теоретик на практике оказался сторонником террора, считая, что только насилием можно подарить людям счастье: совсем не оригинально, я ему говорил… А вот к Сталину я не поехал, хотя Рудольф Мессер меня уговаривал. И зря: до сих пор жалею. Гениальная Лени Рифеншталь как раз в то время снимала очередной фильм о Германии, и мне показалось, что посмотреть на это куда интереснее… Я тоже иногда совершаю ошибки.

А вот сегодня я пресытился великими мира сего, считающими, что они вершат Историю. Я не выдерживаю: начинаю им хамить. Говорил ведь я Саддаму Хусейну, что он плохо кончит… Думаете, поверил? Как же! Поэтому в последнее время я предпочитаю сборища простые, так сказать домашние. По-простому, без затей, покурить марихуану со старыми хиппи в Сан-Франциско, попить пиво на берегу Кэм в старой доброй Англии, погулять в древнем Херсонесе, вспоминая молодость. Или вот – подивиться в Екатеринбурге на памятник благодарных горожан лютому генералу-заводчику де Геннину да Василию Татищеву, который когда-то этих самых горожан лично пытал в застенках, а русских попов заставлял открывать ему тайны исповеди. Времена изменились, и простые, обыкновенные люди стали мне ближе, роднее. Мне ли судить их? Они – нынешние – предпочитают не творить Историю, не мечтать о переустройстве мира – и этим-то мне и симпатичны: зная многое, а еще большего не зная и не желая знать, они предпочитают просто жить, как и я сейчас – и в этом мы похожи. Вот сейчас, в том самом городе, где стоит этот памятник, мы пьём в компании глинтвейн и водку на дне рождения у девушки по имени Наташа, болтаем о всяких пустяках, никуда не торопясь, при этом не забывая о том, что каждый из нас – это тоже целый мир. А куда торопиться? Всё уже решено: моя вечность подходит к концу вместе с их вечностью и я уже не мерю себя судьбами великих: мы все на равных сегодня, мы все скоро умрем. Но перед этим ещё успеем понаслаждаться этой жизнью. Глинтвейн ещё есть. Нальём и выпьем! А потом снова нальём…

Как-то в Гефсиманском саду один молодой человек мне сказал: «Смерти нет, и мы ещё обязательно встретимся». Я ему не поверил тогда, а вот сейчас верю. Верю, что вновь будет мир, населённый людьми, и будет в этом мире город, похожий на Екатеринбург, и будет месяц, похожий на ноябрь… И там будет снег на улицах, и будет горячий глинтвейн в хорошей компании, и будет Наташа, у которой день рождения.

И мы обязательно там встретимся.

1

…Придя домой, она выпила из початой бутылки полстакана вина, а потом разревелась и швырнула стакан об стену, но промазала: он ударил в самый угол старинного зеркала, доставшегося ей от бабушки, и зеркало пересекла трещина.

Наутро, глядя на своё отражение, она закрыла трещину ленточкой, розовенькой, чтоб было непохоже, что в доме кто-то умер, напротив – приняла решение, чтобы кто-то родился. И с цветом угадала: родилась девочка.

Это произошло совсем не так, как ей представлялось: до срока оставалось около двух месяцев, когда она попросила у подруги швейную машинку – сшить кое-что для будущей ляльки.

Но та сказала ей:

– Не вздумай, могут быть преждевременные роды!

И стала рассказывать, почему раньше срока появился малыш у её знакомых и знакомых знакомых.

Будущая мамаша даже уши заткнула: «Накаркаешь!». И машинку, конечно, после таких рассказов не взяла.

И всё-таки подруга «накаркала»! Девушка пришла домой, зашла в ванную, оглушительно чихнула, и вдруг… Боли не было совсем, скорее какое-то умиротворение: хотелось лечь и заснуть, но она, преодолевая сонливость, набрала номер приятельницы:

– Сглазила ты меня. Кровь идет.

Та приказала:

– Немедленно вызывай «Скорую»!

А кровотечение всё никак не останавливалось. Наконец она кое-как замотала межножье полотенцем и вышла встречать «Скорую помощь».

… – В больницу! – тоном, не принимающим возражений, заявила врачиха – пожилая женщина, за спиной у которой испуганно пряталась девочка-медсестра, глядя большими глазами на пропитавшееся кровью полотенце.

…Больничная палата роддома была заполнена криками, доносящимися откуда-то из-за стен: кричали роженицы и новорождённые. Под капельницей она испуганно притихла.

Обещали, что кровь остановится и можно будет уехать домой, но не сбылось: под утро начались схватки.

2

…Долго рассматривала тест, читала к нему инструкцию. Наконец решилась капнуть на него мочи. В ожидании результатов не выдержала, хлебнула прямо из бутылки. Потом решилась взглянуть и… швырнула бутылку об стену, но промазала: попала прямо по прабабкиному зеркалу – как раз в тот угол, что с незапамятных времён был завешен розовой ленточкой. Ленточка упала, а угол весь покрылся трещинами. Разревелась.

Уже под утро, вспомнив, как мать дорожит этим зеркалом, задрапировала такой же розовой тканью весь угол. Посмотрелась в него. Скривила рожу, даже язык высунула, но веселее почему-то не стало.

…Мать приехала только через несколько месяцев. Дочь очень старалась не показывать ей уже выпирающего живота, и, казалось, это удалось. Но пройдя в комнату, та увидела угол зеркала и побледнела.

Повернулась и произнесла безапелляционно:

– Аборт!

Но дочь в ответ лишь ухмыльнулась:

– Поздно, мамочка!

…Во время родов она не выпускала из потной руки телефона. Даже смогла отправить несколько эсэмэсок. В книге она читала, что поначалу нужно не тужиться, а напротив, притормаживать роды, чтобы не было разрывов. Но потом врачи навалились на неё всем гуртом: «Тужься, сильнее! Зад подними!». И девочка выскочила как на салазках. На минутку её положили ей на грудь и тут же приказали снова тужиться: рожать послед. А после девочку сразу отобрали и положили на стол. Она пыталась к ней тянуться, морщась от боли: в это время ей зашивали разрывы.

…Отчество пришлось придумывать вместе с именем. Одиночка. Вслед смотрели сочувственно.

3

…Дочка вернулась за полночь, заперлась в своей комнате. Потом оттуда раздался звон разбившегося стекла… Мать начала колотить в её дверь.

Та открыла улыбающаяся, держа в левой руке молоток. Под её домашними тапочками что-то хрустело.

– Извини, мамочка, оно разбилось.

Та взглянула через её плечо. Спросила зачем-то:

– Совсем?

– Совсем.

Мать посмотрела на неё внимательно и сказала задумчиво:

– Ты стала совсем большая.

1

…Ослик пах потом и острым сыром, он устал и совсем уже не казался Мишке тем весёлым осликом, которого он утром гладил между ушами. Дед Ашур, который вёл ослика под уздцы, судя по всему, тоже устал: он медленно передвигал свои большие ноги по узкой горной дороге и время от времени останавливался, чтоб присесть на камень и раскурить сноровисто свёрнутую самокрутку.

Мишке было не по себе: он, двенадцатилетний пацан, едет верхом (если можно, конечно, назвать «ездой верхом» медленный подъём на неторопливом животном), а дед, которому, по рассказам, уже давно за девяносто, шёл пешком. Несколько раз мальчик порывался соскочить и уступить место в седле, но Ашур был неумолим. «Сиди!» – говорил он своим хриплым, немного каркающим голосом, и Мишка не перечил: было в деде Ашуре что-то такое, что заставляло мальчика слушаться беспрекословно.

Самое обидное, что Мишка, всегда считавший себя нормальным здоровым парнем, чувствовал себя кем-то вроде инвалида. Всё из-за страшного слова «туберкулез», от которого мама каждый раз начинала плакать… Зато благодаря болезни он здесь.

Вышло, правда, совсем не так, как предполагалось. Даже мама не нашла в себе сил спорить со стариком, когда он веско сказал: «Мальчик поедет со мной один» и тут же отвернулся, всем своим видом показывая, что никакого торга не будет.

И вот теперь, с самого утра перед глазами Мишки только бесконечная горная дорога, которая всё больше и больше начинает напоминать козью тропку. Где-то там, впереди, его ждёт горный аул, молоко и целебный воздух…