Чтение онлайн

Не лги мне, что ты жена».

«Если ты хочешь –

я не она.

Я твоя дочь.

Я пришла помочь».

«Дочь у меня когда-то была,

но, не родившись, она умерла.

Дашенькой мы называли её,

наше невыношенное дитё...

Боль раздирает меня в глубине:

Ты мне не дочь.

Не поможешь ты мне».

«Стой, ты не должен сейчас умирать!

Если ты хочешь – я твоя мать.

Если ты хочешь – твоя сестра,

Только тебе умирать не пора.

Что быть женой?

Это сглаз отвести.

Стать тебе всеми, кто может спасти!»

МАШЕ – К НАШЕЙ СЕРЕБРЯНОЙ

Я тебя когда-нибудь

уговорю,

чтоб не опошляться,

следует пошляться

по каким-нибудь кривёхоньким рю

или там, где ели,

белки и грибы,

только бы без цели,

только без борьбы.

А политик в кашемире,

кто один из поваров

этой странной каши в мире,

говорит:

– Без докторов

мир спасительно здоров,

но без соуса борьбы

все апатией больны.

Что такое партии –

средства от апатии!

И мне шепчет, в ус не дуя:

«Между нами, я к борьбе-с

как русак, рекомендую

лишь марсельский буйяабез!»

А я ему отвечаю:

«Лучше с Машей выпью чаю

и налажу мир в семье,

а потом уж на земле.

Скушен дряхлый спор убогий

вымерших идеологий,

а вот идеалы вам

я, как Машу, не отдам!»

ОДА ЛОПАТЕ

А снег идёт, а снег идёт…

Из мoей ранней песни на музыку А. Эшпая

Уж если с вами мы завязли в трёпе,

я расскажу о Пачикове Стёпе.

Ему происхождение удина

дороже было званья господина,

как будто бы за ним из дальней дали,

как за посланцем, горы наблюдали.

И словно смысл отцовского наказа,

он соблюдал свободный нрав Кавказа.

В студентах он не ввязывался в драки –

плакаты клеил «Руки прочь от Праги!»,

запутывал, напялив туфли-лодочки,

следы, на них побрызгав малость водочки.

Его нашли и сладостно пымали,

да вот в компьютерах не понимали.

И был он, хоть и бес его попутал,

им нужен, словно он самокомпьютер.

Cреди застоя и его гниений

он был первокомпьютерщик. Был гений.

И думаю, что гением остался

и никогда не превратится в старца.

Удином оставался он доныне

единствен в Силиконовой долине,

а ныне скрылся в логове, в Нью-Джерси:

ведь он удин, но не в звериной шерсти,

а в самом нежном в этом бренном мире

империалистическом кашмире.

Кавказинка в нём вовсе не завяла.

Е-мейл пробил холм снежного завала.

Не обнаружив в тайниках пропана,

Наш Стёпа прорычал: «Пиши пропало...»

Но стал писать, и от замёрзших пальчиков

компьютер ожил: «Не сдавайся, Пачиков!»

Но не компьютер – помогла лопата,

И стал копать он, кашляя хрипато,

подав крутой пример снегокротовья,

удинского железного здоровья,

пример миллионерам, голодранцам,

американцам, русским, итальянцам,

а завтра, может быть, и африканцам,

и всем грядущим снегозасыпанцам,

и уж, конечно, всем самокопанцам.

Его с лопатой ну хоть в бронзе выставь

на всепланетный съезд пачиковистов!

Что вспоминал обледенелый Стёпа?

У Трубной дом, смесь диссенды и стёба,

где грезилось ему, что из бараков

Россию может выволочь «Параграф».

О, первое компьютерное племя,

которому в обеденное время,

не отряхнув с бородки макарон,

Иртеньева читал он в микрофон.

Но чем же завершилось это, Стёпа?

Как Русь, в снегу Америка, Европа,

и там, и тут сейчас капитализмы,

как дуализмы, снегозавализмы.

Нас не спасёт от снегорезультата

иртеньевская древняя цитата.