Чтение онлайн

Обладание ядерным оружием до того затмило разум руководству США, что на конференции в Лондоне американский госсекретарь в шутку обещал советской делегации «дать подержать» ядерную бомбу точно так же, как мальчишкам дают подержать в руках настоящий пистолет в награду за хорошее поведение.

С лондонского эпизода начинается история американской «мании величия», а к этой мании постепенно примешивается мания подозрительности. В Вашингтоне Трумэн оглашает перед конгрессом свою новую доктрину. Обстановка на заседании, как на похоронах. Хоронят прежнее мироустройство, свободное от американского влияния. Президент, одетый в тёмный костюм и тёмный галстук, произносит речь медленно и задумчиво, как над телом покойника. Смысл всего сказанного прост: Америка не может доверять никому на этой планете.

Затем создаётся ЦРУ, а в американском Объединённом комитете начальников штабов приобретают популярность игры в войну. Цель этих игр – моделирование поведения СССР в случае начала Третьей мировой, которая будет вестись между двумя сверхдержавами. Игроки сталкиваются с неожиданной проблемой – в случае победы американцев придётся временно оккупировать советскую территорию… Но как оккупировать шестую часть суши?! Войск не хватит на такие просторы!!!

Сейчас сложно поверить, что американское командование могло всерьёз прорабатывать подобные планы, близкие к абсурду, но именно игры «в войнушку» в конце концов заставили всех в Вашингтоне признать: развязывание Третьей мировой войны противоречит интересам США.

Пиком американского безумия Уткин называет начало правления Кеннеди. Американский президент всерьёз верил в то, что советские страны все, как одна, «сговорились» против США. Неудавшееся американское вторжение на Кубу, Карибский кризис, а затем Вьетнам способствовали пробуждению здравомыслия, начался период разрядки.

К сожалению, после этого периода настала очередь советско-российского руководства терять рассудок. Даже американская администрация воспринимала внешнеполитические действия Горбачёва, Шеварднадзе и Ельцина как результат помутнения рассудка. Американской аналитике осталось прийти к выводу, что руководство Советского Союза не выдержало многолетнего силового и морального давления со стороны США. «Напряжение оказалось слишком велико», и вот он, результат.

Что же ждёт российско-американские отношения в будущем, по мнению автора книги? Возможно, США поступят с Россией так же, как в своё время поступили с Германией и Японией. Постараются заполучить в лице России союзника для противостояния с тем же Китаем. А возможно, и нет. Правда, хочется верить, что последнее слово тут будет за самой Россией.

Светлана ГОЛЬЯНОВА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 5,0 Проголосовало: 4 чел. 12345

Комментарии: 13.07.2011 09:09:15 - Леонид Серафимович Татарин пишет:

ОККУПАЦИЯ

Неужели ещё есть такие наивные люди, которые не верят, что Россия фактически оккупирована?

Литература

«Перевод – это форма самопознания»

ИНТЕРПРЕТАЦИЯ

Георгий Ефремов – поэт, переводчик с литовского, публицист. Переводил М. Мартинайтиса, Ю. Марцинкявичюса, С. Йонаускаса, А. Малдониса, АБалтакиса, литовские дайны и др. Лауреат премии журнала «Дружба народов», премии имени Ю. Балтрушайтиса за заслуги перед литовской и русской культурой и премии «Мэтр перевода».

– Когда вы поняли, что вам интересен художественный перевод? Кто или что подтолкнуло вас к этому занятию?

– Среди знакомых моих родителей было много интеллектуалов, которые, по всей видимости, под ударами судьбы стали переводчиками художественной литературы. Со многими из них я дружил, с теми, кто в живых, дружу до сих пор. Я, по счастью, был близко знаком с Д. Самойловым и даже работал его секретарём два года. Кроме всего прочего, я влюбился в девушку, которая перевернула всю мою судьбу. Она – литовка, я стремился поразить её воображение и выучил литовский язык. Любовь моя была так сильна, что по окончании школы я уехал в Литву. Поступил в Вильнюсский пединститут и, когда бродил кругами вокруг её дома, обнаружил табличку «Издательство». Там сидела замечательная женщина, я ей сказал: «Я – писатель, надо меня печатать!» Мне было семнадцать лет, я ещё ничего не написал, но понимал, что обязательно напишу, ведь было столько идей!.. В издательстве мне сказали: «Вот тебе четыре стихотворения молодого поэта, переведи, а там посмотрим». Тексты мне неожиданно очень понравились, автор был немногим старше меня, до этого я о нём не слышал. Недели через две принёс переводы. «Знаешь, неплохо», – сказали мне и познакомили с автором. Мы с ним долго сидели над русскими текстами, с этого момента началась дружба-работа. Мне очень повезло: человек, которого я перевёл, оказался поэтом высочайшего уровня, такой литовский Блок – Йонас Стрелкунас. Второй поэт такого же масштаба, известный ещё больше, которого я открыл для себя, а потом и для своего круга, – это Марцелиюс Мартинайтис.

– Насколько продуктивно для вас общение с авторами?

– На двести процентов. Литва меньше Московской области, но это – страна. В ней несколько этнических зон, и я всю жизнь стараюсь гнездиться в одном её сельском углу – это северо-восток Литвы – Аукштайтия. Там в употреблении много местных словечек, особенно полонизмов, некоторые так походят на русские, но часто несут противоположное значение, и я на этом всё время попадаюсь. Когда разыгрывается воображение, любой нелепости находишь объяснение. Слово понял неверно, остальное додумал, а дальше всё объясняется через него, а потом выходит, что исковерканы текст и контекст и надо всё исправлять.

– Как вы выбираете текст для перевода? Чаще вам заказывают или вы обращаетесь в издательство с предложением, или автор к вам обращается?..

– Надо провести грань: жизнь до 1993 года и после. Тогда были заказы, но мало кто откликался на твои предложения. Сейчас – практически никаких платных заказов, всё качественно другое. Если наложить две эти реальности одна на другую, совместятся десять процентов, и они самые лучшие. Теперь так: прочитал текст, и начинаешь его переводить, независимо от того, есть заказ или нет. До 1993-го такое тоже бывало, но работа по договорам отнимала свежесть и время, ведь надо было заработать на жизнь – у меня довольно рано появились дети. Так мы и жили – то пусто, то густо.

– Как сейчас обстоит в Литве дело с художественным переводом с литовского на русский и наоборот?

– В самой Литве? Практически никак. Недавно таллинский журнал «Вышгород» решил представить на своих страницах современную антологию литовской литературы по-русски. Ведь эстонцев, знающих литовский язык, практически нет. На бытовом уровне – в магазине, на пляже – поговорить по-русски могут многие, но перевести серьёзную прозу – уже никак. Так что русский язык в очередной раз исполнил роль средства межнационального общения. Но боюсь, что через десять–пятнадцать лет и с русскими переводами там будет то же самое – голое поле. К этой ситуации я сам в какой-то степени причастен. С 1991 по 1996год я вёл в Литературном институте семинар переводчиков с литовского языка. Сейчас одна из бывших моих студенток переводит нехудожественные тексты с немецкого, двое уехали в Вильнюс, четвёртая – то ли в Баку, то ли в Ереван. Занимаются достойными делами – рожают и воспитывают детей.

– Ваша семья была связана с литературой?

– Я сын двух учителей русского языка, они всю жизнь преподавали. Отец родился в Одессе, мама – в Ташкенте, в 1930-м они попали в Москву, где впоследствии я и появился.

– Что для вас перевод?

– Могу красиво сказать: форма самопознания. Часто, читая стихи, мы ленимся понять, почему они нас так потрясли. Что здесь работает? Когда переводишь, без этого нельзя. Через три-четыре года после того как я начал серьёзно переводить, понял, как меня это затягивает. Вот сейчас сяду за стихотворение и начну разбираться: что тут за рифма такая? Какие гласные-согласные соседствуют? Есть замечательный признанный поэт, на поколение моложе меня, – Айдас Марченас. У меня была мечта, которая отчасти осуществилась, – перевести и издать его книжку. Он очень сложный поэт, великолепно владеет традиционными формами стихосложения, выпустил книгу сонетов и при этом абсолютно современный – издал две или три книги верлибров, в которых я ничего не понимаю. Он мне диагноз поставил (считаю, польстил): «Ты, видимо, вбираешь стихотворение в себя, делаешь паузу и пишешь своё на эту тему». С ним, наверное, так и получилось: я проводил текстологический анализ его стихотворений, как кроссворд их разбирал, наверное, полтора года.

– Интересны ли вам мемуары переводчиков или рассказ о том, как тот или иной ваш коллега работал над текстом?

– Такие вещи я читаю с наслаждением, но их нужно разыскивать. Степень точности в описании передачи профессиональных тонкостей – великое искусство. Когда в 1969году я прочитал стихотворение Мартинайтиса, возникло ощущение, что меня ударили по голове: не перевести – оно соткано из намёков. Прошло лет двенадцать, и я стал к нему подбираться с разных сторон и в какой-то момент перевёл. Это было очень трудно. Тогда у меня возникла идея этот процесс описать – как я почти пятнадцать лет возвращался к нему, менял слова и окраску и ничего не получалось. Трудно описывать чувства и состояния, а тут надо объяснить, почему поставил именно это слово. Анатолий Михайлович Гелескул – большой шутник. Как-то я к нему пришёл и вижу: в раскрытой тетради что-то написано его мелким почерком. «Кого ты переводишь?» – спрашиваю. «Хименеса». – «Ну и как?» – «В общем, перевёл, осталось только все слова заменить». У меня постоянно такое же ощущение: интонационная фактура поймана, а слова никуда не годятся.