Чтение онлайн

– Можете описать процесс перевода? Вначале делаете черновик, а потом работаете с каждым словом или как?..

– Процессы перевода стихотворения, рассказа или драмы – очень разные. Перевод стихотворения – почти акт любви. Сейчас, когда за это ничего не платят, могу себе позволить переводить только самое-самое любимое. Дожидаясь нужного момента, хожу-хожу, прокручиваю в голове варианты, а за столом сижу только, если слова меняю. Когда не спится, навязчивая фраза вертится в голове, надо её забыть, отвлечься, иногда это помогает. К переводу прозы можно приступать, только полюбив текст, несколько раз прочитав его и почуяв суть. Почти всю жизнь я переводил живых авторов: показываешь ему перевод и, если он испытывает интерес, то обычно включается и начинает так или иначе тебя шерстить. А были случаи, когда замечательным писателям это было совершенно неинтересно. Для меня это плохо. Мы ведь живём в разных телах, среди разных людей и культур, не знаю, возможна ли тут удача с первого раза, как в коротком стихотворении.

– А драматургию как переводите?

– Это я люблю больше всего, недавно стал этим заниматься. И тут мне помог Марюс Ивашкявичюс. Работать и дружить с ним – чрезвычайно интересно. А познакомились мы очень забавно. К 1998 году я уже долго был в каком-то глупом кризисе, бросил писать и переводить, надоело. Сидел три года, устроился завхозом к приятелю-биологу в Московский университет, и вдруг меня, вот как сейчас, кто-то ковырнул: «Хочешь съездить в Комарово на писательский семинар?» Семинар назывался NordWest – для писателей стран Балтийского моря: Германия, Швеция, наши республики, Россия и Финляндия. Я до этого не был в Комарове, поехал, и меня посадили в столовой с двумя литовцами, посчитав, что мы с ними наверняка заодно. Одному двадцать три года, другому – двадцать пять, я для них – обломок проклятого прошлого. Четыре дня просидели и разговорились. И вот парень – я никак не мог запомнить, как его зовут, – говорит: «А почему вы не работаете? Человек в долгу перед своим делом. Если я брошу писать, тот бросит мыть посуду, что же будет?..» Я ему: «Писать – одно, мыть посуду – другое, а переводить – третье» – и пошутил довольно злобно: «Вы пишите так, чтобы захотелось вас переводить». А он: «Мы-то пишем, но вы ведь даже не читаете...» В общем, мы с ним немного повздорили и разошлись. Проходит пять лет, приезжаю в Вильнюс на очередной юбилей литовской революции, меня как старого большевика зовут на все эти праздники. Прихожу на какое-то заседание, а там, как в самые советские годы, с трибуны несётся: «Ненависть пылает в наших сердцах к этому клеветнику, порочащему всё самое святое». И говорят про произведение, которого я не читал. Спрашиваю соседа: «Что случилось?» «Ивашкявичюс написал роман, «Зелёные», про послевоенную классовую борьбу. Все о нём говорят». Прочитал я роман и тут же его перевёл – совершенно потрясающее произведение. Потом его сокращённый вариант был напечатан в «Дружбе народов». Это Марюс тогда говорил: «Вы почему не работаете? Человек в долгу перед своим делом…» Так я вернулся в перевод.

– В 2006-м вы стали первым лауреатом премии Юргиса Балтрушайтиса, а в 2007-м – премии «Мэтр перевода». Премии меняют что-то в самоощущении?

– Вряд ли. Хотя… Смотря что считать самоощущением. В денежном выражении одна была тысяча евро, другая – тысяча долларов, и это помогло прожить несколько месяцев. Премию Балтрушайтиса вручал мне известный артист Донатас Банёнис, вторую – представители российского посольства в Вильнюсе. Премии льстят самолюбию, но эти ощущения быстро выветриваются.

– Любите читать чужие переводы?

– Не могу так сказать… Стихи люблю, это такой хмель. Самая высшая похвала для переводчика, когда читаешь стихотворение и тебе всё равно, перевод это или нет. Такое редко, но бывает. Обычно перевод виден по тому, какие слова стоят в рифме, как человек обходит сложности… Кто-то из великих переводчиков, возможно, Самойлов сказал: «Дело не в технике, не во владении языком, а во вкусе и чувстве композиции». Часто поделки по уровню исполнения не отличишь от настоящих изумрудов, но мастер сразу определит, что нарушено соотношение частей.

– Возвращаетесь ли вы к своим старым переводам?

– Обязательно. Каждый раз после встречи с автором перечитываю переводы и вижу: не то, надо исправлять.

– А кто для вас авторитеты из русских переводчиков?

– Тех, кого могу проверить: читаю по-английски, по-польски, часть славянских текстов, даже по-сербски. Выше всех ставлю Гелескула, когда ещё входил в перевод, для меня его тексты были образцами. Тем более получил подтверждение этому от знающих испанский Дубина и моего учителя Анатолия Якобсона. У Асара Эппеля потрясающие переводы с польского, поражён, что такое бывает. Если говорить не только про живущих, Самойлова считаю переводчиком высшего класса. Именно с подстрочников. При переводе с подстрочника он каким-то десятым чувством угадывал, что там на самом деле есть.

– А из поэтов старше Самойлова?

– Думаю, Заболоцкий. Читал мало переводов Цветаевой, они совершенно ею пропитаны. Обожаю Пастернака как поэта и личность, нахожусь под гипнотическим воздействием его стиля, переводы его тоже люблю, но они немедленно узнаваемы. А Маршак – эталон внятности. Лозинский? Не знаю. Левик? Не могу судить. Хорошо читаются переводы Солоновича, но я не знаю итальянского, сторонние отзывы о нём замечательны.

– Чтобы понять качество перевода, вам надо его сравнить с оригиналом?

– Качество стиха можно и так определить, но для того, чтобы дать анализ перевода, надо его сравнить с подлинником. Если сохранено более условной половины того, что составляет уникальность оригинала, – это перевод, если меньше – нет. От некоторых оригиналов остаётся так мало, что получившееся я считаю самостоятельными стихами. Пришлёт знакомый книгу: «Отзовись, скажи что-нибудь». Ответ: «Это потрясающе, старик» – его не устроит. Я был знаком с Кавериным, последние три года его жизни мы вместе создавали издательство. На моей памяти он написал две повести, давал друзьям текст и говорил: «Никаких комплиментов». Только что и почему плохо, как сделать лучше. Так и надо. Если тебе переводчик прислал свою работу и ты в состоянии прочесть оригинал, надо читать – совместный анализ текста выявляет то, что оба могли проморгать. Мне самому много раз оказывали такую помощь.

Беседовала Елена КАЛАШНИКОВА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,5 Проголосовало: 2 чел. 12345

Комментарии:

Литература

Своими словами

ПЕРСОНА

Екатерина ИВАНОВА, САРАТОВ

Марина Вишневецкая – лауреат премий журнала «Знамя» (1996, 2002), Ивана Петровича Белкина (2002), большой премии им. Аполлона Григорьева (2002). Рассказы входили шорт-листы премии им. Ю. Казакова (2000, 2001, 2002).

В творческой судьбе Марины Вишневецкой определяющую роль, без сомнения, сыграла книга «Кащей и Ягда, или Небесные яблоки. Опыты. Рассказы». Появление блистательных «Опытов» в творчестве Вишневецкой – это своеобразный итог поиска нужной интонации – интонации выговаривания правды до конца. Вишневецкая нашла эту тональность не сразу. Главная героиня рассказа «Опыт иного» У. Х. В. пытается осмыслить свою жизнь сквозь призму восприятия своей сестры: «Мне обидно, что мы до чего с ней разные такие, что я ни в чём понять её не могу. Так я что придумала? Я теперь коробку с фотокарточками беру <…> и так говорю себе: Лара – это ведь я, я – Лара!.. Вот такая Лара из меня никудышняя. А из неё Ульяна бы никудышняя вышла. Потому всякий человек на своём и стоит, что он на другое не дееспособен!»

Бытовые отходы

Зина, героиня повести «Вот такой гобелен», от природы, вернее от автора, наделена искоркой таланта, что и позволяет ей сохранить свою личность хотя бы от некоторых соблазнов. Пусть ей не удаётся создать нормальную семью, потому что её отношения с нелюбимым мужем, в общем-то, случайным человеком в её судьбе, нельзя назвать иначе как сожительством, но она смогла отстоять своё право быть матерью и не продать малолетнюю дочь богатой паре, склонной к преступным авантюрам. Зина в каком-то смысле личность исключительная, и эта исключительность подарена ей автором как палочка-выручалочка.

А если нет таланта и никто не протягивает тебе руку помощи из-за границы текста? Такова героиня рассказа «Бытовые отходы». Она «пошла по рукам» ещё в родном городе, а в столице окончательно стала «отходом». Её бьют, насилуют, словом, «доламывают», постепенно лишают человеческого облика. И её счастье, что у неё нет ни таланта, ни жизненного опыта, ни элементарно ума, чтобы осознать ужас своего положения. Но парадокс рассказа Вишневецкой в том, что он не об ужасе, а о первой любви, которая вырастает, как цветок на помойке, но ничем не отличается от цветов на клумбе, – такой же чистой, наивной, смешной, как влюблённость любой благополучной девочки 18 лет.