Чтение онлайн

По сути, его голос стал и общим гласом. "Это образ такой, - записывает позднее о пушкинской жене Дарья Фёдоровна Фикельмон, - перед которым можно оставаться часами, как перед совершенным произведением Создателя". Кажется, Наталья Пушкина - единственная среди светских матрон, кого называли Мадонной: та же внучка Кутузова - Дарья Фикельмон, а Софья Карамзина, уточняя, - Рафаэлевой Мадонной[?] Такой же художник, как Карл Брюллов, которому это начало абсолютно чуждо, не должен был его ощутить и от "натуры", где оно было заложено, отказался.

И, конечно же, именно в таком внешнем облике находил выражение внутренний образ Натальи Николаевны - её глубокая религиозность и потребность молитвы: "тогда я снова обретаю спокойствие, которое часто принимают за холодность и в ней меня упрекали". "На вид, - вспоминал В. А. Соллогуб, - всегда она была сдержанна до холодности и вообще мало говорила". "Что поделаешь, - продолжает и как бы отвечает на подобные упрёки Наталья Николаевна.
– У сердца есть своя стыдливость. Позволить читать свои чувства - мне кажется профанацией. Только Бог и немногие избранные имеют ключ от моего сердца".

Истинно: много званых, да мало избранных. Пушкин стал таким избранным. И она стала такой избранной. Отсюда же, от избранности её, - и обречённость его ей, какой не было в предшествовавших видах на брак: "Что же касается меня, то заверяю Вас честным словом, что буду принадлежать только Вам или никогда не женюсь". В таком решительном деле это простое и сильное честное слово Пушкина, данное и через полтора года после первого предложения, - не то, что любовные клятвы, заверения и обещания, обильно рассыпавшиеся в письмах к другим.

Отсюда же и готовность пройти через все искусы, препятствия и рогатки, которых жизнь понаставила чуть ли не больше, чем когда-либо, испытывая Пушкина прямо как сказочного героя: и временем, и пространствами, и собственными сомнениями ("думаю о заботах женатого человека, о прежней холостой жизни"), и бытом, и заданиями, одно другого чище. Здесь же и первый полуотказ, и его, пушкинская, неуверенность в её чувствах, и их, гончаровские, опасения за его благонадёжность, и оскорбительные придирки классичнейшей из тёщ - в особенности по денежной части. К тому же даже весь дежурный тёщинский репертуар здесь как нарочно и вопреки обычной практике в основном был проигран до женитьбы.

В результате моментами свадьба почти расстраивалась. Дело явно спасалось лишь пониманием и ощущением Пушкина, что, скажем, за холодными письмами невесты в Болдино стоит будущая тёща, а что, по сути, он и будущая жена заодно. "Когда он жил в деревне, - рассказывает современница, - Наталья Ивановна не позволяла дочери самой писать ему письма, а приказывала писать всякую глупость и, между прочим, делать ему наставления, чтобы он соблюдал посты, молился Богу и пр. Наталья Николаевна плакала от этого".

Надо сказать, правда, что, став уже реальной тёщей, Наталья Ивановна своим зятем будет быстро и решительно укрощена.

Наконец, имело место и почти фатальное вмешательство судьбы, вплоть до смерти дяди, в очередной раз отложившей (из-за траура) брак. "В довершение всех бед и неприятностей только что скончался мой бедный дядюшка Василий Львович, - сообщает Пушкин Е.М. Хитрово 21 августа 1830 года.
– Надо признаться, никогда ещё ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается ещё на полтора месяца, и бог знает, когда я смогу вернуться в Петербург".

Действительно, в Петербург он смог вернуться нескоро, и свадьба отложилась уже не на полтора месяца, а ещё на полгода: началось долгое осадное холерное болдинское сидение. "Наша свадьба точно бежит от меня", - пишет Пушкин невесте в сентябре 1830 года из Болдина. Она бежала, а он догонял и догонял.

Он преодолевал (и преодолел) собственные сомнения, неуверенности и страхи. Он завоёвывал (и завоевал) любовь невесты. "Она меня любит", - уже уверенно пишет он Плетнёву из Болдина. Знавшая Гончаровых Н.П. Озерова рассказывала: "Утверждают, что Гончарова-мать сильно противилась браку своей дочери, но что молодая девушка её склонила. Она кажется очень увлечённой своим женихом". Справедливость этого наблюдения подтверждается и письмом самой юной Наташи деду с просьбой о разрешении на брак с Пушкиным: "Любезный дедушка! <[?]> Я с прискорбием узнала те худые мнения, которые вам о нём внушают, и умоляю вас по любви вашей ко мне не верить оным, потому что они суть не что иное, как лишь низкая клевета. В надежде, любезный дедушка, что все ваши сомнения исчезнут при получении сего письма... целую ручки ваши и остаюсь навсегда покорная внучка ваша Наталья Гончарова".

Мягкая и "навсегда покорная", Наталья Гончарова с молодости могла быть и упорной и волевой. В частности, и в том, что касается семьи. Серьёзно и будучи глубоко религиозной, так сказать, религиозно смотреть на брачные узы. Много позднее она писала: "Можно быть счастливой и не будучи замужем, конечно, но что бы ни говорили - это значило бы пройти мимо своего призвания <[?]> Замужество, прежде всего, не так легко делается и потом - нельзя смотреть на него как на забаву и связывать его с мыслью о свободе <[?]> Это серьёзная обязанность и надо делать свой выбор в высшей степени рассудительно. Союз двух сердец - это величайшее счастье на земле". Всё это близко тому, как понимал брак Пушкин: как ответственность и как обязанность.

Он добивался (и добился) заверения властей и царя в своей общественной благонадёжности. В письме Пушкину в апреле 1830 года Бенкендорф, сообщая о царском, так сказать, благословении ("Его императорское величество с благосклонным удовлетворением принял известие о предстоящей Вашей женитьбе"), официально заверил поэта: "Никогда никакой полиции не давалось распоряжения иметь за Вами надзор <[?]> Я уполномочиваю Вас, милостивый государь, показать это письмо всем, кому Вы найдёте нужным". Понятно, что нужно было это письмо показать прежде всего невестиной родне.

Наконец, он устраивал (и, в общем, устроил) денежные дела: долговые (в частности, существенные карточные), издательско-гонорарные (прежде всего печатание "Бориса Годунова" вследствие разрешения царя), семейно-имущественные (главным образом благодаря помощи отца). Всё это позволило подготовить почву и под свадьбу, и под первоначальное обзаведение, а также ответить на многочисленные претензии и притязания тёщи, вплоть до того, что приданое невесты обеспечивал жених - дело в свадебной традиции почти небывалое.

Конечно, женитьба Пушкина становилась событием и всероссийского масштаба. Общество готовилось к нему, как к спектаклю. Чуть ли не бились об заклад: состоится - не состоится. Ведь это был брак, говоря нынешним языком, звёзд. Современник вспоминает, как однажды, когда в сопровождении Нащокина Пушкин с невестой приехали в Нескучный сад погулять и посмотреть вновь отстроенный театр, то "артисты, увидев Пушкина, прекратили репетицию и, пока он осматривал сцену и места для зрителей, толпою ходили за ним, не сводя глаз ни с него, ни с невесты".