Чтение онлайн

В этих измышлениях на самом деле ничего нового нет. Николай Глазков давным-давно сказал в шутку: Зачем нужны стихи? Кому какая польза / От ритма, рифм и прочих пустяков? / А вы попробуйте запомнить столько прозы, / Сколько на память знаете стихов! И вот теперь эту шутливую мысль доморощенные гуру пытаются облекать в торжественные одеяния наукообразия. Поэзия, однако, неподвластна их схемам.

Взгляд и голос

Поэт не отворачивает взгляда ни от чего. Вот Элла Крылова пишет: Губищи труб дымят угрозою, / в пруду бычки, мешки, ошмётки, / и на газоне рядом с розою / блестит бутылка из-под водки. Однако ощущения безысходности её строки не оставляют. Почему?

Наверное, многое здесь кроется не только в психологии, но в фонетике (хотя нельзя отрицать, что две эти стороны взаимосвязаны). Александр Пешковский в своё время выдвинул теорию благозвучия, основанную на соотношении "музыкальных" звуков (гласных, а также звонких и сонорных согласных) и "шумов" (аффрикатов и глухих согласных). Легко видеть, что в приведённом выше четверостишии о розе из 90 звуков "шумов" только 9, то есть музыкальные звуки составляют 90%. Не думаю, однако, чтобы многие сочли такой "количественный" подход достаточно убедительным. Разумеется, огромную роль играют просодия, интонация, масса других вещей, возвышающих стих, возвращающих слову его первозданность или же поворачивающих его какой-то новой, неведомой ранее гранью. И тогда, о сколь бы тёмных сторонах жизни ни шла речь, стих излучает свет, сродный ликованию.

Игры с богами

"Христа и Будду водкой угощаю", - пишет Крылова. Можно ли после этого утверждать, что она принадлежит хоть к какой-либо из конфессий? Нет, разумеется: она принадлежит им всем (или принадлежала). Всегда готова впитывать любой духовный опыт. Способна понять любого верующего - ведь у неё на столике лежали Библия / и Дхаммапада, / друг дружку не казня обидою. Окольными путями поэт выходит на свой единственный путь, когда уже не надо / чужих благих вестей, ведь собственной / душа согрета: / быть в примирении пособницей / для тьмы и света.

Такое круговращение ещё более явно обозначается самой Крыловой в статье о близкой ей по духу Елене Бондаренко: "Лирическая героиня Елены прижимает Будду к груди, как прижимают к груди ребёнка или просто близкого человека. И пусть Будда фарфоровый, то есть ненастоящий, игрушечный. Любимую игрушку ребёнок тоже прижимает к сердцу. Вот именно - игрушку! Не играем ли мы в христианство, в буддизм, в индуизм, как дети, предоставленные самим себе? И порой так заигрываемся, что платим своим психическим здоровьем, а то и жизнью. Или так и задумано? Индуизм говорит, что всё - только лила, Божест[?]венная Игра".

Проза, которая

многое проясняет

Заключает "Бамбуковую хижину" прозаический раздел "В жанре non-fiction". Собранные в нём воспоминания, "байки" и эссе не только подтверждают, но и проясняют её "Автопортрет":

Душа - ликуя, озоруя, -

болит, как рана ножевая.

Меня ругайте: ведь жива я!

Меня любите: ведь умру я[?]

Так, в "Дорожных байках", написанных лёгким, озорным языком (в манере, предупреждаю, ничуть не схожей с манерой Довлатова, - совсем иной здесь юмор, совершенно другие интонации), живописуется шестнадцатилетняя Элла, путешествующая автостопом в компании с сестрой из Москвы в Крым, далее - везде. И эта шестнадцатилетняя озорница отчётливо прослеживается в характере лирической героини Крыловой.

А в "Триколоре мечты" опять разъясняются особенности зрения автора: впервые попав в Париж, о котором так долго мечтала, она поначалу не видит там "ни романтического шика, ни эстетского надлома". Но, изнывая от серых стен, вскоре находит-таки "тихий пруд, поросший осокой и жёлтыми ирисами". То есть жизненные поиски опять смыкаются с поэтическими.

Порадовала и пародия на памфлеты феминисток - "В защиту честных куртизанок". В том, что это именно пародия, убеждаешься мгновенно, сопоставив её текст ("Мужчины - самовлюблённые эгоисты, они насильственны и похотливы" и т.п.) с любовной лирикой автора, "эротичной, как форма SS".

В общем, non-fiction достойно оттеняет, проясняет и высвечивает страницы поэтического дневника. Который ведётся вот уже двадцать лет:

Ткала Пенелопа. Хранила она

для мужа заблудшего сердце.

Я столько уже наткала полотна -

всем ангелам хватит одеться.

Думается всё-таки, что ещё далеко не всем. А значит, надо ткать дальше.

Георгий ЯРОПОЛЬСКИЙ

Стереоскопическое литературоведение

Владимир Агеносов.

Избранные труды и воспоминания .
– М.: АИРО-ХХI, 2012.
– 703 с. + 72 с. ил.
– 500 экз.

Это редкая и очень добротная книга. Книга заслуженного деятеля науки России, академика РАЕН Петровской академии наук и искусств и члена-корреспондента Русской академической группы в США профессора Владимира Агеносова включает в себя наиболее существенные работы учёного, созданные им почти за пятьдесят лет научно-педагогической деятельности, и, несомненно, свидетельствует о широте интересов и взглядов автора.

В "Избранных трудах и воспоминаниях" затронуто довольно много тем: это и размышления автора о литературе ХХ века, о генезисе и проблемах философского романа, об исторической теме в литературе, о писателях русского зарубежья, в том числе о литературе послевоенной эмиграции, первооткрывателем коей можно по праву назвать Агеносова. Завершают книгу воспоминания об учителях, учениках и друзьях.

Редко бывает такое, что читать литературоведческую книгу интересно. Перед нами классическое литературоведение о классиках. При этом у Владимира Агеносова своё, индивидуальное и вместе с тем доказательно объективное представление о литературе, в том числе и о советской, которую многие предпочитают просто забыть. "И тогда, и сейчас я убеждён, что "Синяя тетрадь" Эм. Казакевича, "Маленькая железная дверь в стене" В. Катаева, повести Е. Драбкиной и рассказы С. Дангулова существенно обогатили литературу не только изображением Ленина, но и новыми приёмами психологического, лирико-философского или документального повествования. <[?]> И тогда, и теперь я убеждён в правильности горьковских заветов о том, какие книги нужны молодёжи. Немифологизированный Шолохов стал мне даже ближе, чем тот, которого мы "проходили" в школе" ("От автора").

Не правда ли, неожиданно? То есть нет отрицания того или иного направления, а есть вдумчивый и всесторонний анализ конкретного явления литературы. В центре исследования - произведение искусства; эпоха, идеология, эстетические предпочтения - лишь обертоны, отнюдь не главное, то, что не может ни добавить тексту художественности, ни отнять её. Такой критический взгляд честен, так как защищён от модных веяний и конъюнктурных соображений. Исследователь остаётся один на один с произведением: неважно - покрыто ли оно уже слоем многолетней пыли или сияет свеженьким лаком.